А вокруг расползался смрадный запах лежалых на солнце трупов. Илура вырвало прямо перед собой. Он был уверен, что заляпал одежду, но не мог видеть этого. Он видел ворота, он чувствовал источаемый ими смрад, он слышал крики боли и греховные стоны. Он закрыл глазницы руками, не обращая внимания на вновь появившуюся боль, но видение ворот пробивалось сквозь ладони, словно они были из стекла. Викарий, всхлипывая, на четвереньках, как избитая собака, пополз вперед. Ворота заметили его. Вмиг прекратилось движение, и тела потянули к нему руки. Глаза способных видеть смотрели на него. Способные говорить звали и манили.

Благодать, снизошедшая со стороны, отрезвила викария и высушила его слезы. Из темноты вдруг показалась рука в ярко-солнечной латной перчатке и схватила его за грудки. От одного прикосновения Илур вспомнил жизнь. Вспомнил вкус родниковой воды, запах цветочного луга во время цветения, прикосновение мягкого бриза. Вспомнил первую (и последнюю) любовь и ласковые слова матери, когда он тяжело заболел в детстве. Ее колыбельную…

— Он тебя послал Тропой?! — послышался в голове тихий властный голос.

— А? — только и смог выдавить викарий.

— Феррронтарг послал тебя? — в голосе послышались нетерпеливые нотки. — Говори! Загонщики уже недалеко, они чуют тебя.

— Кто? – промямлил совершенно пораженный Илур, но, к его счастью, не растерявшийся окончательно.

— Ходящий! Именем Феррронтарг! Невысокий, с черными волосами. Оружие у него — похоже на кость. Это он создал тебе Тропу? — перчатка на миг потускнела, словно грозя исчезнуть, и до викария долетел нечеловеческий крик боли. — Скоро тут будут полчища загонщиков! Отвечай, или я отпущу тебя!

— Д-да! — закричал викарий, неожиданно осознав, что кем бы ни был обладатель превосходной латной перчатки и располагающего голоса, но он собирается вытащить его отсюда. — Только я знаю его под именем Кйорт.

Секунды гнетущего молчания растянулись для Илура в бесконечность, с каждым ударом сердца преумножая мучительные ожидания и страх.

— Соврал — вернешься сюда, и я прослежу, чтобы не загонщик нашел тебя, а демон.

— Я не лгу! — завопил Илур со всей страстью и убеждением. — Видят Живущие Выше, ради благополучия и процветания епископата и папы Жонфэ не щадил я себя! И этот Кйорт проклял меня! Я не лгу!

— Хорошо. Вряд ли в Немолчании застряло двое ходящих разом.

Рука дернула сильнее, и викарий, как пух одуванчика, срываемый порывом ветра со стебля, слетел с тропы. После полной черноты даже окружившая его серая краска показалась яркими солнечными лучами, от которых в глазах появляются цветные круги. Илур похлопал себя по лицу. Нащупал нос, попал пальцем в глаз и скривился от боли, дернул себя за ухо и восторженно завыл, наслаждаясь собственным голосом. Буря эмоций переполнила его. Он оглянулся и увидел своего спасителя. Вздрогнул, рухнул на колени и, сложив руки в молитве, тотчас потерял сознание.

* * * *

Волдорт пришел в себя от звука тяжелого шлепка. Приподнял голову. Рядом с ним лежал расплющенный гниловатый помидор.

— Очнулся? — послышался сверху знакомый жесткий голос. — Сейчас тебя выведут, отмоют и переоденут. Его Светлость желает беседовать с тобой.

— Что ж так долго-то? — простонал Волдорт, как ему показалось, тихо, но брат Хэйл, видимо, помимо умения незаметно доставать нож обладал еще острым слухом.

— Сколько надо. Ровно двое суток, да тебе ли дело? Радуйся, дед. Вздумаешь чудить — в один момент появится лишнее стальное ребро. Понял?

Решетка отползла в сторону, и вниз опустилась лестница, осыпав узника трухой, комками грязи и пылью битого камня.

— Куда уж яснее, — Волдорт, шатаясь, ухватился за нее и стал забираться наверх.

Руки тряслись от голода и холода. Ноги крутило в коленях. Ступни почти не чувствовали перекладин. Глупо было бы, пережив Переселение, семьдесят два года в Немолчании, Всадника и два страшных дня в каменном мешке, умереть, сорвавшись с этого выкидыша лестницы. Поэтому священник изо всех сил хватался за жердочки, тщательно проверяя каждую, перед тем как перенести на нее свой вес. Он не сорвался.

Хэйл на жестовом быстро отдал последние приказы тюремщикам (Волдорт оказался прав, они сменились) и исчез за дверью. Священник подумал, что брат Хэйл не умеет просто заходить или выходить: он обязательно исчезает и появляется — так бесшумно и незаметно умеет передвигаться. Тюремщики — один низкий и коренастый, с длинными, словно у гориллы, узловатыми руками, с густой бородой, второй повыше, изящнее, но также молчаливый и хмурый — вытолкали Волдорта в боковую дверь, которую он с первого раза не углядел. Там оказалась еще одна маленькая комната с узкой скамьей и куском грязного мыла на ней. Наклонный пол заканчивался решеткой стока, в который со стены стекали несколько струек воды. Посреди стояла большая, потемневшая от времени деревянная бочка с новыми железными обручами, на две трети наполненная водой, а на краю ее висела старая и худая, но чистая колючая мочалка. Тот из тюремщиков, что был пониже, указал пальцем на бочку и прогнусавил с жутким иллигарским акцентом, ломая и коверкая слова: