Осторожно спрыгиваю с барного табурета. Нет, и всё же эта штуковина дико неудобная, что бы о ней не говорили. Иду к выходу и боюсь грохнуться на пол, настолько сильно ноги не хотели меня слушаться. Уже на пороге между кухней и общей комнаты слышу тихое:

– Постой.

Кожу пронзают миллионы мелких иголочек, это и больно, и приятно, и вместе с тем не хватает воздуха. Я была пьяной, не пившей.

Сильная горячая рука берет меня за запястье и призывает повернуться, я поддаюсь этому импульсу и встречаюсь взглядом с Вадимом. Его глаза сейчас мне кажутся какими-то странными, необычными, будто лед в них плавится, тает, затапливает собой морские глубины. Мои колени дрожат, хоть я и понимаю, что никаких причин для этого нет.

Воронов шумно и часто дышит, я вижу как его рельефная грудь вздымается, вдох-выдох… вдох-выдох, надо же, как интересно наблюдать за привычным функционированием чужого тела. Вадим снова подносит мое запястье к своим губам и вновь его целует, но теперь гораздо дольше, позволяя мне прочувствовать его горячие мягкие губы на своей коже как можно отчётливей. Не знаю, не понимаю, что произошло, что побудило Воронова пойти в разрез с его же недавно сказанными словами, но в какой-то миг, когда я потеряла бдительность, его губы накрыли мои, а сильное мужское тело прижало к холодной стене кухни. И в отличие от навязанных касаний того пьяного мужика, эти мне были до одури приятны и даже больше.

Я чувствовала тонкий отголосок малины на влажных губах Вадима, которые целовали меня настолько безумно, что пол под ногами начинал качаться. Мои пальцы, будто подчиняясь неизвестному моему сознанию приказу, сами собой зарылись в мягкие волосы Воронова. Я уничтожала его идеальную прическу, стирала образ главы мафии, превращала в обычного мужчину, который так неосторожно мне понравился.

Влажный язык, умелые малиновые губы целовали, ласкали меня, и мне вдруг снова захотелось расплакаться. Эта нежность, простая человеческая нежность, которой мне так дико не хватало, поражало в самое сердце, разносясь то ли ядом, то ли лекарством. Я чувствовала Вадима так же четко, как и саму себя. Его сильные руки сжимали мою поясницу, но не делали больно, немного отросшая щетина покалывала кожу щек, но это было приятно. Я не умела целоваться, но это не остановило меня показать Воронову свой отклик, кажется, я нечаянно пару раз прикусила его нижнюю губу, но он не отстранился, просто улыбнулся, выцеловывая мои уже опухшие губы, чувствительную кожу на шее.

Кровь кипела в жилах, разнося болезненно-приятный жар по всему телу. Я пьянела или Вадим пьянел, а может, мы оба? Не знаю. Мне просто было хорошо, и я чувствовала себя бесконечно счастливой. Именно эти ощущения всегда определяли правильность совершенного поступка. Тяжелые толчки сердца, кажется, заполнили всю мою грудную клетку, и я не могла дышать, воздух не хотел входить в лёгкие и тут же покидать их.

Вцепившись в плечи Воронова, я прижалась к нему, интуитивно ища в нем защиту, любовь и обычное человеческое отношение. Мы ведь не звери, ни я, ни Петя, ни Леся, ни любой другой человек, лишенный семьи. Нам не чуждо всё то хорошее, чем окружены другие люди. Просто… Просто мы черствеем, зарываемся в скорлупу, пряча в ней всю невыплаканную боль и невысказанное одиночество.

Слезы сами собой скользнули по моим щекам, но они были такими сладкими и такими долгожданными. Они освобождали меня, очищали. Я редко себе позволяю плакать, и этот запрет оставляет на душе свой особый неизгладимый след. Вадим, обхватив мое лицо своими руками, вобрал влажные дорожки губами, целуя щеки, прикрытые веки. Я уже не отвечала и не держалась за него, просто позволяла себе наслаждаться его запахом, губами, прикосновениями.

В ушах стало шумно, а в голове - туманно. Так бывает только, когда ты выплакалась или сильно напилась. Меня шатало и если бы не Воронов, я бы стопроцентно грохнулась на пол и вряд ли уже встала. Лежала бы, свернувшись клубком и улыбалась, будто обезумевшая.

– Дыши, - сбивчиво прошептал Вадим, проводя большим пальцем по моей нижней губе.

Я медленно и глубоко вдохнула, ощущая проникновение воздуха внутрь своего тела. Почудилось, будто легкие снова раскрылись и начали усердно работать. Нехотя я открыла глаза, фокусируя зрение на лице Воронова. Его рот был приоткрыт, на губах блестел отпечаток моих губ. Слабо отдавая отчет своим действиям, я коснулась их кончиком своего указательного пальца. Гладкие и мягкие, а еще красивого малинового цвета с четким контуром. Затем рука потянулась к шраму, если еще месяц назад он вызвал чувство отвращения, то теперь оно сменилось искренним сожалением. Прикосновение помогало мне увидеть то, чего не видели мои глаза. Кажется, я стала на дорогу, с которой теперь не сойти.

– Не думала, что бывает так, - тихо проговорила я, поднимая взгляд на Вадима.

– Ты можешь остаться у меня на ночь, - он продолжал придавливать меня своим телом к стене. – Просто так, - добавил Воронов, лаская большим пальцем мой шрам на запястье.

Я ничего не ответила – слова застряли в горле и вообще рядом с ним я иногда нещадно торможу. В конце концов, я просто положительно кивнула, ощущая, что сейчас не хочу уходить. Еще пару минут назад хотела, а теперь уже нет.

– Еще чая? – голос Вадима стал прежним и возникло сомнение, что наш поцелуй вообще был, до того его тон звучал ровно. Но вот в глазах-льдинках я видела блеск, природу которого не могла понять.

– Нет, - снова говорить получалось с трудом, будто я только училась этому.

– Идем в гостиную, - Воронов провел меня вслед за ним. – Садись, - он указал на диван. – Могу принести плед, если тебе холодно.

– Нет, спасибо, - я взобралась на диван вместе с ногами и притянула колени к груди.

Вадим снял кобуру, и устало бросил ее в глубокое кресло, затем выпустил рубашку из-за пояса брюк. Внезапно раздался звонок мобильника. Воронов тут же ответил, и я увидела, что его темные брови мгновенно сошлись на переносице.