Куда делось мое раздражение и злость? Теперь все стало понятно. Видимо, вид у меня и в самом деле был не фонтан, допускаю, что именно с такой погасшей рожей и бросаются из окна или с моста, но это не мой случай.

— Извините, если обидела вас, — мягко сказала я, — но не стоит так переживать по моему поводу. Никогда, слышите, никогда я не сделаю ничего подобного, что бы ни случилось в моей жизни! Не сделаю, потому что у меня есть родители, которые очень меня любят и не переживут, если со мной что-то случится. Так что, Михаил, на этот счет вы можете не беспокоиться.

В его взгляде появилось что-то новое. Мне показалось, что он посмотрел на меня с уважением или одобрением. Резко затормозив, он взял мою руку и слегка пожал ее.

— Спасибо вам, милая незнакомка. Если бы все молодые девушки думали так же, как вы!

После этих слов «рыжий клоун» развернулся и пошел прочь со двора, а я пошла дальше уже одна. Возле своего подъезда я обернулась, но его уже не было. Не знаю, кого он ждал у нас во дворе, но, видимо, так и не дождался.

Я шла и считала ступеньки, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей. Как же несправедливо и неправильно устроен этот мир, если в нем так часто гибнут молодые, те, кто только начинает жить! Настроение вновь испортилось, и слезы уже привычно подкатили к глазам. Совсем я раскисла.

Между третьим и четвертым этажами я с кем-то столкнулась и резко остановилась. Прервав свои арифметические действия, я посмотрела на стоявшего передо мной мужчину и остолбенела. В нашем обшарпанном подъезде он казался еще более нереальным существом, чем тогда, в «Империи». Эти черные горящие глаза на бледном лице прожигали меня насквозь, словно кислотой. Голова закружилась, и мне пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть.

— Маша, — голос у него был такой тихий, мягкий, что я не смогла удержаться и заревела в голос, — что с вами… с тобой?

— У меня друг умер, — тихонечко завыла я, стараясь не привлекать внимания моей бдительной соседки, которая наверняка в этот момент от нечего делать караулила у дверного глазка очередную жертву.

Мне было стыдно, что он увидел меня такой — зареванной, с узкими, припухшими от слез глазами, красным блестящим носом, и к тому же воющей белугой.

— Близкий друг? — участливо спросил он.

— Теперь я думаю, что да, но до вчерашнего дня он казался мне одним из многих. А сегодня…

— Успокойся, Маша, это жизнь. Люди рождаются и умирают, никуда от этого не денешься, — он говорил это, а сам гладил по волосам. От его прикосновений у меня в ушах загудело, а сердце уже не помещалось в грудной клетке — так оно бешено колотилось.

— Я знаю, но мне все равно плохо. Понимаешь, я чувствую себя почему-то виноватой и ничего не могу с этим поделать.

Он взял меня за руку и повел наверх. Я и не думала сопротивляться. Пожалуй, в этот момент он был единственным, кого я хотела бы видеть рядом с собой.

— Маша, я не хотел бы оставлять тебя сейчас одну в таком состоянии, — объяснил он, подводя меня к своей двери. — Ты только не подумай ничего плохого.

— Вот и не оставляй, — попросила я жалобно, — иначе я точно свихнусь. Все так ужасно! Не могу больше всего этого терпеть.

Я услышала, как за дверью у Раисы кто-то кашлянул. Не кто-то, а она сама собственной персоной. «Теперь будет распускать по двору сплетни обо мне и скрипаче»: — решила я, но это меня почему-то совершенно не расстроило.

У него дома было тепло и тихо, пахло сдобой и чаем. Ник помог мне снять пальто и провел в комнату. Потом усадил на диван и сам сел рядом. Его присутствие меня успокаивало, поэтому, когда он по-хозяйски положил руку мне на плечо, я не стала ее сбрасывать.

— Маша, поверь, то, что сейчас кажется тебе трагедией, через год, если не раньше, уже перестанет быть таковой. А потери всегда будут, и к этому надо привыкнуть.

— Я знаю, но мне от этого не легче. Это уже третья смерть в моей жизни. Сначала умерла бабушка Соня. Она умерла так же легко и быстро, как Славка, — у нее был сердечный приступ, все случилось мгновенно. Потом умерла моя близкая подруга от лейкемии, и вот теперь Славка.

— А давай я тебя сейчас напою чаем, — предложил Ник. — У меня и булочки свежие есть, еще горячие.

— Кусок в горло не полезет, — вздохнула я.

— Ну, тогда попробуем кое-что другое.

Он встал, ушел в другую комнату и вернулся со скрипкой. Надо было видеть, как он ее нес! Так молодая мамаша впервые берет на руки своего первенца. И взгляд у него при этом был такой восторженный, такой нежный, как будто в руках он держал не кусок деревяшки, а любимую женщину.

— Посмотри на нее, — тихо сказал он, наклонившись к моему уху, — разве она не прекрасна? Это Страдивари. Какая талия! А эти эфы похожи на двух кобр, приготовившихся к броску. Всего четыре струны, а какие звуки умеет она издавать! Она плачет, смеется, проклинает… У нее есть душа. Хотя, думаю, тебе трудно в это поверить. Эта скрипка живая, в этом я не сомневаюсь ни на секунду. Иногда она обижается на меня, жалуется, и тогда приходится ее успокаивать…

Я хотела спросить: «А пирожное ты с ней на брудершафт никогда не ел?» — но поняла, что не стоит, уж слишком серьезно он все это говорил и, похоже, сам верил в свои слова.