А даже если и может — какое у него право решать за девять миллионов человек? Допустим, они хотят присоединяться — ну так и не хрен ли с ними? Какое тебе собачье дело до их дальнейшей Общей Судьбы — бери катер, сажай туда свою царицу и плыви на оном катере к такой-то матери. Чего проще?

Или у тебя есть варианты? Или ты думаешь, что послужишь к пользе Отечества? Три ха-ха. Любое выступление против СССР будет ничем иным, как коллективным самоубийством. Тебя будут писать через запятую с Чарли Мэнсоном — ты этого хочешь?

Впрочем, еще не поздно повернуть назад. Да, есть люди, которые не повернут — но ты тут уже будешь ни при чем. И что бы ни случилось — кто не вмешивался, тот не виноват. Не виноват рядовой немец, что его компатриоты отправили с дымом шесть миллионов евреев. Не виноват обычный американский гражданин в страшной гибели двухсот тысяч японцев. Не причастен к сталинскому геноциду против миллионов своих сограждан простой советский человек. Что изменилось бы, попробуй они бороться и протестовать? Чего бы они добились, кроме неприятностей на свою задницу?

Арт Верещагин, ты смешон… Ты ломаешь голову так, как будто ты властен что-то изменить в этой жизни. У тебя есть волшебная палочка, по мановению которой исчезнет гул за окном? Нет? Тогда заткнись, встань, иди и делай что должен, и пусть будет что будет.

Ее разбудило ощущение пустоты, кошмарной холодной бездны справа и сзади, как будто она лежала на скальной полке, на самом краю, спиной к обрыву, а под ней были сотни и сотни метров леденящей пустоты…

Раньше между ней и пустотой была граница. Пять футов девять дюймов тепла, упакованного в плоть и кровь. Теперь эта граница исчезла, и пропасть распахнула свою пасть, тихо и плотоядно урча.

Этот звук выхватил ее из сна и погрузил в панику.

— Арт! — взвизгнула она, бросаясь вперед-влево, стараясь откатиться от пропасти. И тут же ощутила под собой реальную пустоту, уже просыпаясь, успела выбросить вперед руки и согнуть колени, которыми тут же коснулась близкого пола.

Он появился сразу же, сначала — черная тень на фоне яркого прямоугольника — двери в ванную, потом — бледная тень в растворе выгорающей ночи.

— Что случилось?

Она засмеялась над собой, вернее, попыталась — вместо смеха выплеснулся всхлип.

— Ты исчез… Я испугалась… Свалилась с кровати, как маленькая…

— Это бывает, — он осторожно усадил ее на постель, откинул ладонью упавшие на лицо пряди. — Все нормально, ты пришла в себя?

Она не знала, что ответить. Страх исчез, но тревога осталась. И была какая-то причина, что-то реальное…

Лицо Верещагина изменилось. Оно стало жестче, перестало походить на физиономию молодого и доброго пирата. Секундой позже она сообразила: исчезла борода.

Она коснулась ладонями его щек.

— Жаль, что ты побрился. С бородой ты казался моложе.

— Моложе?

— Да. Ты был похож на мальчика, который для солидности отпустил бороду.

— Спасибо, — он встал, как-то неуловимо оказался у окна. — Никогда не буду больше ее отпускать.

Он отдернул занавеску. Утренние сумерки сонно вползли в комнату. Предметы как будто отяжелели, обрели ту плотность, которую ночью обнаруживаешь только тогда, когда треснешься обо что-нибудь.

Голубой лужицей застыл на коврике шелковый халат. Тамара подняла его, погрузилась в прохладную ткань, затянула поясок. Тревога, которую она относила на счет своей наготы, не проходила.

Было что-то еще. Но что?

Гул. Низкий утробный гул, который она слышала во сне.

Она слышала его и теперь. Догадка оглушила:

— Арт!

Он повернулся к ней, кивнул.

— Ты уже поняла, да? Советские транспортники. Один из них выбрасывает десант где-то в районе военного порта. Выбрасываются с парашютами… Кто-то у них там любит дешевые эффекты.

Тамара подошла к нему, прижалась. Хорошо было бы еще уткнуться лицом в его плечо, но увы — они были почти одного роста. Ей не везло на высоких мужчин, хотя иногда она пыталась знакомиться с такими специально — девушке, вымахавшей под метр семьдесят семь, тоже хочется иногда ощутить себя маленькой и хрупкой. Но высокие атлеты или не клевали на нее, или оказывались на поверку такими, что не только в одну постель — в одной комнате находиться противно. Интересно, пытался ли Арт знакомиться с лолиточками, чтобы выглядеть на их фоне Гераклом? Вряд ли…

Они соприкоснулись лбами. От него пахло мятой (зубная паста) и алоэ (крем для бритья).

— А что это мы вскочили в такую рань? — он распустил поясок ее халата. — Нам что, делать нечего? Что мы, парашютистов не видели?

— Ты маньяк.

— Три раза поделить на полтора месяца — это раз в две недели.Я монах.

— Сначала я пойду и почищу зубы (Господи, мне страшно! Почему мне так страшно?).

— Это святое.

Потом они были вместе, и пока они были вместе, ей не было страшно. А тем временем пустой на три четверти отель «Севастополь-Шератон» начал оживать. Под их окном, пятью этажами ниже, располагалась смотровая площадка. Сейчас она заполнялась народом — персоналом в красных униформах и постояльцами в фирменных халатах. Все смотрели на запад — туда, где за темной черточкой советского транспортника тянулось многоточие розовых пятнышек — парашютных куполов, подсвеченых утренним солнцем.