— Катарина Дирт, — обратился ко мне отец Истра, — суд состоялся и тебя признали невиновной, но ты всё еще в темнице, ты знаешь почему?

Спрашивая, он всего в несколько шагов достиг моего ложа, нависая надо мной, как утес над морем. И как бы не было мне страшно, я с вызовом посмотрела на того, в чьих руках была моя жизнь и ответила:

— Потому что твой сын был точно такой же, кровавый палач и отступник, и мне не жаль, что так произошло, — ответила я внятно, хотя зубы мои выстукивали барабанную дробь. Ульрик хмыкнул и вытащил кинжал из высокого сапога. Видимо острый, трехгранный стилет будет последним, что я увижу в этой жизни, но я обязательно вернусь в следующей и поквитаюсь. И всё же я не смогла сдержаться и когда спятивший от горя родитель поднял руку с оружием я в инстинктивном жесте защиты вскинула руки, защищая лицо и грудь от удара. Как только кинжал коснулся моих рук, я вскрикнула от резкой боли и потеряла сознание…

…Сквозь сомкнутые веки пробивался яркий солнечный свет, вокруг меня витали запахи сушеной лаванды и крахмала, которым обрабатывают белье. Тихие шёпотки смолкли, как только я пошевелилась и застонала от острой боли во всем теле, словно я долго-долго спала, отлежав всё, и мириады мелких острых иголочек больно кололи, набегая волнами, то сильнее, то слабее. Голова была легкая, а свежий, чистый воздух пьянил почище лаймоновой настойки, что так любит матушка.

Стоп.

Я резко открыла глаза, и застонала от яркого света, больно резанувшего по глазам, привыкшим к темноте. Ко мне тут же бросился крупный силуэт, из-за слезящихся глаз я не смогла толком рассмотреть кто это был и инстинктивно отпрянула.

— Синичка, — обратился ко мне такой родной голос, — это я, — теплые, несмелые руки осторожно погладили мои плечи.

Проморгавшись я наконец-то смогла рассмотреть говорившего, это был брат.

— Дирт, — заплакала я, бросившись в его объятия. Как в детстве я прижалась ему куда-то в область подмышки, и стала орошать мягкий батист его рубашки горючими слезами, я ревела долго и со вкусом, икая и пытаясь рассказать, что со мной произошло. Он успокаивающе гладил меня по голове и шептал мне, что теперь все будет хорошо, я дома, в безопасности.

— Как же я здесь очутилась? — спросила я, утирая слезы и во все глаза рассматривая брата. Он изменился, несильно, но появились морщинки возле глаз, складки у рта стали глубже, в темно-каштановых волосах, всего на пару тонов темнее моих белели тонкие седые пряди, не от возраста, от горя. — Последнее, что я помню, это как Ульрих занес надо мной кинжал…

— Это был не отец Истра, а я. И я вовсе не хотел тебя убивать, я хотел разрезать путы на твоих руках, Ката, — Питт, это был он, и он тоже изменился. Сильно!

Шесть талей, меня ведь не было здесь целых шесть талей, так долго, уверена, его чувства ко мне прошли или он даже успел вступить в союз…

— Я пойду распоряжусь на счет еды, — встал брат, — мы не знали, когда ты придешь в себя, ты три уна была без сознания. Люблю тебя сестричка, не исчезай.

— Хорошо, не исчезну, по крайней мере пока не поем, — неловко отшутилась я.

Пит присел рядом. От робкого в своей симпатии студиоза не осталось ничего, уверенная посадка головы, широкий разворот плеч, внешность смазливого юнца уступила мужественной красоте сильного и уверенного в себе мужчины.

— Спасибо тебе, Пит, — услышала я свой робкий, неуверенный голос, — спасибо. Если бы не ты, уверена отец Истра меня бы убил. Ему было плевать на решение судий, его волновала лишь месть.

— Уверен до этого не дошло бы, хотя уже то, что ты оказалась в темнице после оправдательного приговора, говорит о многом, — я с огромным трудом осознавала то, что предо мной Питер, он так изменился, что мне казалось, я смотрю на другого человека, хотя привычка прокручивать большим пальцем родовой перстень на мизинце осталась неизменной.

— Я хотела тебе кое-что сказать, — начала я нелегкий для себя разговор, но я уже однажды профукала возможность что-то изменить и как выяснилось потеряла кучу времени, второго раза я не допущу, — я даже не знаю как отблагодарить тебя, но сейчас не об этом… Понимаешь я была слепа, да что там говорить, никогда не считала себя дурой… Для тебя прошло столько времени, а для меня всего терил, и мои чувства остались неизменными, все так запуталось, — Великие, что я блею как овца, Ката, переходи к главному, скажи уже ему, — Ты должен понять…

— Я все понимаю, — перебил меня Питер, — твоё сердце не свободно, впрочем, как и моё, я желаю тебе всех благ, Катарина. Ты скоро пойдешь на поправку и надеюсь, вскоре забудешь все ужасы изнанки, что тебе пришлось пережить. Забудешь, что пришлось убить того, кого любишь. Мне пора идти, я и так практически ушёл в самоволку на это время.

Он встал и поцеловал меня в макушку, как брат целует младшую сестру.

— Что? — это он сейчас об Истре? Его сердце занято? Я опоздала, — да, понимаю, — сказала я.