— Четыре месяца, — мягко поправляет меня собеседница. — Возможно, вас не устраивает ваш куратор?

Я быстро хватаюсь за подсказку, отвечаю:

— Возможно…

И не слишком грешу против истины: доктор Войчич всегда казался мне напыщенным индюком и не интересовался ничем, кроме своей диссертации.

— Мы так и подумали, — голос в трубке теплеет. — Поэтому сменили вам куратора. Доктор Поплавский очень хороший специалист. Он пытался связаться с вами, но, к сожалению, ваш домашний телефон заблокирован.

— Да, — только и могу выдавить я.

Сейчас домашний телефон для меня такая же роскошь, как и горячая вода. Но я не собираюсь отчитываться перед умниками из миграционной службы.

— Если вы согласны, — продолжает женщина, — рекомендуем обратиться к нему как можно скорее. В противном случае, мы будем вынуждены поместить вас в стационар на повторную реабилитацию.

Черт!

Кажется, я произношу это вслух. Марта подпрыгивает на месте и теперь уже не стесняясь с любопытством пялится на меня. Это раздражает и смущает, как если бы она подсматривала за мной в душе.

Потом я думаю: а не узнал ли о моих снах и желаниях отдел по надзору? Иначе как еще объяснить, что после столь долгого перерыва они объявились только сейчас. Или же смерть Пола не оставила равнодушной и их?

Одно я знаю точно: если меня изолируют снова (а именно изоляцию, по сути, подразумевает нахождение в реабилитационном центре), то кто разберется в причинах самоубийства (или убийства?) бывшего офицера четвертого Улья? Сейчас я нужен здесь. И я отвечаю в трубку голосом спокойным и учтивым:

— Разумеется. Когда?

— Доктор Поплавский каждый день оставляет окно специально для вас, — отвечает женщина. — Скажем, сегодня, после пяти?

— Хорошо, — отвечаю я и записываю адрес на салфетке.

Марта со своего места вытягивает шею и мне, как мальчишке, приходится прикрывать запись ладонью.

Самый важный плюс пребывания в человеческом обществе — это право на личное пространство. Любое вторжение в него — болезненно. Я нервничаю, и поэтому забываю попрощаться с вежливой женщиной из миграционной службы.

— Кто это был, Янушка, котик? — сладко щебечет Марта.

Я убираю адрес в нагрудный карман и бросаю через плечо:

— Тайная поклонница.

Марта недоверчиво хмыкает за моей спиной. Она уверена, что у меня нет постоянной женщины (да что там постоянной — нет никакой). Поэтому время от времени пытается сосватать мне то одну, то другую свою знакомую. Знакомые от этой идеи тоже не приходят в восторг и категорически отказываются от свиданий. Для них я не просто насекомое. Я искалеченное насекомое. Люди до сих пор шарахаются от меня, как от заразного. И я чувствую это. И не пытаюсь навязываться.

После обеда я захожу в кабинет Виктора Тория.

Он беседует по телефону с женой и жестом приглашает меня садиться, продолжая говорить в трубку:

— Да, дорогая… конечно, не забуду. Что еще? Фарша?… Сколько? Записываю…

Он черкает в блокноте, продолжая послушно кивать головой. Торий бывает несносен и может наорать на подчиненного за глупую ошибку, зато рядом с женой превращается в смирного барашка.

Я жду, пока он договорит. На краю стола стоит ваза с конфетами, и я чувствую, как судорогой сводит живот. Я стараюсь не смотреть туда и оглядываюсь по сторонам. Раньше на стенах висели фотоотчеты с экспедиций и рисунки никогда не существовавших монстров. Но когда оказалось, что мифические васпы — это не гигантские неразумные жуки, а результат генетических экспериментов, все фотографии и рисунки очутились в мусорном ведре. Теперь по стенам развешены дипломы и графики, а фотография только одна — та, где Торию вручают национальную премию за вклад в биологию и гуманитарные науки. Если быть точным: за то, что доказал существование васпов и разработал программу по их адаптации в обществе. Не без моей помощи, разумеется. Только на торжество меня пригласить забыли.

— Прости, что заставил тебя ждать, — улыбается Торий и кладет трубку на рычаги. — Заботы семейные…

Я понимающе киваю, хотя о чем он говорит — представляю чисто теоретически. Семьи у меня не было никогда. И, вероятно, не будет.

— Что-то не видел тебя сегодня в столовой, — продолжает Торий. — Все в порядке?

Я киваю и поясняю:

— Много работы. Хочу закончить пораньше. Ты позволишь?

— Да, конечно, — соглашается он. — Это как-то связано с сегодняшним звонком?

— Уже весь институт в курсе? — вопросом на вопрос отвечаю я.

Торий смеется.

— Ну, Марта говорила, что тебе звонила какая-то женщина с приятным голосом, а ты краснел, бледнел и вообще выглядел совершенно растерянным. О! Дай ей волю — она за глаза тебя и женит, и разведет!

Я не люблю сплетен, но, тем не менее, усмехаюсь тоже. Общество Тория — единственное, где я могу быть хоть немного откровенным. И это кажется немного странным, учитывая, что еще три года назад мы ненавидели друг друга до зубовного скрежета. Он меня — с первой встречи, за то, что я убил его товарищей, подчинил его своей воле и использовал, как марионетку, что избил до полусмерти и едва не изнасиловал его будущую жену. Я его — за то, что провалил мой план по переустройству мира, что проводил надо мной опыты и едва не убил под конец.