Шрифт:
Понимая, что наследница — единственная надежда Первого Клана возродиться, он вычеркнул ее из семейного реестра и помог бежать. А перед этим благословил на замужество. Мама все-таки вышла замуж за любимого.
Папа поклялся оберегать и жену, и ребенка, если он родится. И держал слово.
Так вот почему мы так часто переезжали! Я плохо помню прошлые квартиры, была слишком маленькой, и не успевала привязаться ни к одно из них.
Так было до моих восьми лет. Тогда родителям показалось, что они сумели спрятаться от преследователей. И честно не давали знать о себе даже друзьям. А с отцом связалась только когда поняла, что их раскрыли.
Тревога была в каждом слове, в каждой букве. Мама ждала помощи. Увы — она опоздала. Теперь я понимала, что делал Отани в нашей квартире. Меня ждал.
Только… почему молчал? Почему не сказал сразу? Почему позволил ненавидеть себя и деда?
— Потому что вы мне не доверяли. Что бы я ни сказал, вы бы не поверили.
Я смотрела на стоящего напротив саро и знала: он прав.
Боль потери и ненависть лишили меня разума. Я не понимала, что творю. Видела лишь то, что показывали кукловоды.
От этого стало так больно…
И я заплакала.
Навзрыд.
Как ребенок.
Впервые по-настоящему, и из-за родителей, и из-за жалости к себе…
Кен оказался рядом. Обнял за плечи, позволил уткнуться лицом в грудь. И долго гладил по спине.
Тепло. Уютно. Спокойно.
Как давно я не чувствовала себя в безопасности. Но не сейчас. Сейчас была уверенность — Кен разорвет любого, кто посмеет причинить мне вред.
А я… Я так виновата. Бедный, чего он только не вынес. Но почему-то мне совсем не стыдно за те ночи, когда Отани стоял на коленях голый, с завязанными глазами, или…
Сердце бьется сильнее. В животе пустота, тронь — взорвется горячим фейерверком…
Тянусь вверх, к плотно сжатым губам. Ммм… имбирь. Терпкий, пряный…
Кен не сразу отвечает на поцелуй, только когда я пытаюсь засунуть язык в его рот. Разрешает, но лишь на мгновение. И вот уже его язык блуждает по моему небу и губам. Эта ласка кажется такой интимной… гораздо интимнее той, что была в прошлый раз, и до этого…
И ее мало. Хочется большего.
Руки сами развязывают поясок. Халат падает на пол сразу, а не скользит по спине, как шелковое кимоно. Мне без разницы. Главное, что губы Кена теперь могут гулять по обнаженной коже. По шее, плечам, груди… Особенно груди!
Соски напряглись так, что больно. И эта боль проходит только когда Отани берет их в рот, ласкает языком, посасывает… Тот миг, когда он оставляет один, чтобы добраться до другого, кажется вечностью. Это раздражает! Так же, как и эта треклятая рубашка. Хочу чувствовать не ткань, а тело. Горячее, сильное тело!
78
Оно отвечает на ласку, мышцы напрягаются от прикосновений, и чувствовать их под шелковистой кожей — приятно.
Быстрая дорожка поцелуев снизу вверх заставляет стонать от предвкушения… Но пока рано. Очень рано. А еще…
Тяну Кена на кровать. Он подчиняется безропотно, спокойно — как всегда. Только в замутненном желанием взгляде вопрос и капелька опасений.
— Не бойся. Сегодня ничего не бойся… — шепчу в ухо, ловлю губы, и не слышу — чувствую ответный шепот:
— Не буду.
Но тело говорит о другом. Слишком напряжена спина. И плечи застыли в ожидании. Тонкие ноздри трепещут, словно у зверя, что пытается учуять опасность. Сегодня ее нет. Я открыта — так же как и Кен в прошлом. И мне мало губ, языка, пальцев. Хочу большего. Всего!
Кен знает, что делает. На миг просыпается ревность — он слишком опытен! Слишком… Но вихрь поцелуев уносит мысли о его прошлых женщинах. Это было прежде. Сейчас же есть только я. И мои желания!
Отани плавится от ласк. В глазах — безумие, но оно отступает, стоит Кену понять, чего я хочу.
— Нельзя! — откатывается на край постели.
— Почему?
— Вы наследница, и…
— И что? Ты же сам говорил, что всем плевать, с кем я буду спать. Главное — родить сына.
— Вы еще не замужем. Господин еще не выбрал наследнице супруга, с которым она проведет первую брачную ночь.
Не выдерживаю. От собственного хохота закладывает уши:
— Плевать на деда! И на остальных! В конце концов, я работала в борделе. Кто будет дать невинности от шлюхи?
— Госпожа! — вот теперь узнаю Кена. В темных глазах — пламя страсти, огонь желания, гнев и… надежда.
— Кен Отани! Ты клялся мне в преданности! — голос звенит, как натянутая струна, и тут же превращается в шепот: — Обещал, что выполнишь любое, даже самое безумное желание!
Он очень старался, чтобы мне не было тяжело. Но эта тяжесть вызывала новое удовольствие. Хотелось впитать его без остатка, чувствовать каждой клеточкой, слиться в одно целое.