Шрифт:
Ага, значит, ему тоже было паршиво! Тогда… поиграем?
85
Проклятые штаны! И Кен даже не думает избавляться от этого проклятого предмета своего гардероба.
Ему-то хорошо — сунул руки под кимоно и вот, пальцы легко забрались под набедренную повязку.
А дудки!
Приподнимаюсь на коленях, чуть отстраняюсь и… пересаживаюсь ближе, прямо на вздутый бугор.
Ага’ Проняло! И пусть муженек пытается держать лицо, этот замутненный взгляд — бесценен!
Чуть ерзаю, выбирая удобное положение. В промежности сладко, хочется большего, но умолять не стану! Я готова уступить Отани Клан, но не кровать!
И он соглашается.
— Лара… я могу попросить кое о чем?
— Если прекратить, то нет.
— О боги, ты считаешь меня идиотом? Какой мужчина откажется от… такого. Но я давно хотел…
Ответом на мое движение — прерывистый вздох. Кен замолкает и действует.
Миг — и я стою перед зеркалом. И то, что я вижу в отражении, мне очень нравится.
Раскрасневшаяся, чуть взъерошенная, с мутным взглядом… А за спиной — обезумевший от желания мужчина. Он хочет меня! Это видно в каждом движении, в каждом взгляде, в трепетании ноздрей, в изгибе безумно желанных губ… И в прикосновениях.
Пояс падает на пол. Следом по телу скользит шелк кимоно. А на лицо опускается фарфоровая маска.
Кен отступает. Его пальцы подрагивают, а в глазах пляшет безумие.
— Ты не представляешь, насколько прекрасна.
На мне — лишь тонкая набедренная повязка и белые носочки. И — маска Госпожи Кошки.
Память возвращает в Клуб Эстетствующих Художников. Там у мужчин были такие же взгляды.
Мне нравилось дразнить посетителей, но дразнить собственного мужа приятнее в тысячу раз!
Разворачиваюсь, изгибаясь в пояснице. Кидаю взгляд за спину:
— Значит, ты мечтал не обо мне? Тебе нужна Госпожа Кошка?
В ответном вздохе смешивается и грусть, и желание, и сотни эмоций:
— Ты и есть — Госпожа Кошка. Лара, ты бы видела себя на Совете. Гордая, сильная, наглая… И на тебе не было маски! Я сгорал от желания, я готов был убить каждого мужчину в зале только за то, что они смели смотреть на тебя. И как я жалел, что ты отказалась от поединка!
— Хотелось крови?
— Хотелось, чтобы ты увидела меня в бою. Увидела, что я достоин тебя, что…
— Раздевайся!
Клинок с легким шелестом покидает ножны. Они сползают с него медленно, сантиметр за сантиметром открывая лунно мерцающую сталь.
Я совершала преступление: обнажить меч саро не смеет даже его жена! Только он сам. Или его господин…
Но я наследница. Здесь, в спальне, даже Глава Первого Клана, мой муж, ниже по статусу. И ему это нравится!
Сталь холодит бедро. Я вижу испуганный взгляд, но останавливаться не собираюсь
— возиться с завязками фуросики нет ни сил, ни терпения. Миг, и я остаюсь лишь в маски и носочках. Одно гибкое движение — стол даже не покачнулся, — и Кен не может оторвать взгляда от широко разведенных ног.
— Хочешь? — голос отказывается повиноваться, но хрип выходит таким чувственным! Я слышу это сама, а уж Кен…
Он подается вперед. Гибкий, сильный… Мышцы напрягаются под кожей, оживляя татуированного зверя. Он рычит, готовый взвиться из зарослей пионов, в которых прячет свою ярость.
Его останавливает сталь. Опалово мерцающему клинку уютно на моих бедрах. Он едва не мурчит, ласкаясь, но при этом острие хищно щерится в сторону Кена.
Он понимает.
Его член, и без того напряженный донельзя, теперь полыхает. Вены набухают, оплетая ствол толстой сеткой, а кожа, кажется, лопнет от малейшего прикосновения.
Шаг.
Второй.
Лезвие упирается в живот, но разве оно может остановить жаждущего саро? Кого другого — возможно. Но не Отани.
Царапина — пока не порез — пересекает низ живота. Но Кену все равно. Он двигает бедрами, наплевав на опасность, на боль, на все…
Отани врывается в меня с таким напором, что клинок едва не выскальзывает из враз ослабевших рук.
Крепкие руки на ягодицах. Глубокие, сильные толчки… Я едва могу контролировать меч, чтобы красные полосы на коже не превратились в глубокие раны. А Кену, кажется, все равно! Он двигается, забыв обо всем на свете. Все, что для него существует — это точка, в которой соединяются наши тела.
Для меня тоже. И, что самое интересное, совесть меня не гложет. Я — дитя Клана. Я — хозяйка Клана, а у саро свои отношения со смертью. Траур — не причина отказаться от радостей жизни, ибо живое — живым. А мертвым все равно. Главное, их должны помнить.