Зигмунд свесил ноги с кровати и устало потянулся, хрустя своими ломкими костями.

Что готовит ему новый день? Точнее ночь…

И тут, как будто ожидая появления у него в голове столь театральных мыслей, луна наконец вышла из-за темных облаков, освещая его маленькую гостевую комнату. Словно акт первый, действие первое…

Его глаза тут же приметили маленький прикроватный столик с лежащей на ней новой кучкой его любимых ароматных свежих и столь нежных на вкус булочек. И новая порция белоснежного парного молока, куда же без него.

Он невольно усмехнулся. Они явно издеваются.

Он подвинулся к столику, от которого исходил манящий запах недавно приготовленной сдобы, и взял одну булочку, что лежала сверху.

Разломил ее на две неровные части и поднес одну из них к льющемуся из окна лунному свету. И этот свет выхватил ранее незаметные маленькие зеленые точки, которые затаились в нежной мякоти кондитерского изделия.

Он, недолго подумав, отправил в рот кусочек булочки.

Тут же его нутро прожгла такая сильная боль, что он поморщился.

Видимо, яд из его организма еще не до конца выветрился, и поэтому новые его поступления вызывают крайний дискомфорт и отторжение в желудке.

А жаль, ведь это так вкусно!

Поэтому он и подумал, что театр абсурда уже превысил все возможные пределы разумного. Ведь зачем им травить недавно прибывшего гостя, пусть он является крайне непрошенным и нежеланным?

И судя по силе воздействия яда на его организм вчера — доза, что содержалась даже в одной булочке, убила бы любого обычного человека.

Жаль, что он был не совсем обычен — тогда бы его несчастное путешествие подошло бы к своему закономерному и, что особенно приятно, быстрому концу. И он отчаянно желал этого — ведь он с удовольствием съел все булочки до единой, надеясь на счастливый, как бы странно это ни звучало, конец.

Но он выжил. Впрочем, он и не надеялся на столь легкий исход.

Но все же — зачем столь открыто подсыпать яд?

Это проверка? Но неужели настоящий аудитор не вскроет подобный обман за считанное мгновение? Или… его и не считали за настоящего аудитора?

Да о чем тут вообще думать — конечно же, не считали. Но к чему тогда вся эта игра, этот маскарад лицемерия?

Впрочем, без разницы.

Он все же взял с собой пару булочек (уж очень они были вкусными!) и, спустившись со второго этажа, вышел на улицу через парадный вход.

Вокруг не было ни души.

В окнах не горел свет, не доносилось ни единого звука.

Зигмунду тишина нравилась, она каким-то образом успокаивала, настраивала на нужный лад. Да, ему нужна была эта тишина, она как нельзя кстати.

Он неторопливо прогулялся до центра деревни. Прогулка заняла у него всего две минуты, и это он еще старался не спешить.

Интересно, такие деревушки и правда имеют права существовать, или даже она является бессовестной выдумкой?

Он тут же вспомнил неумелые слова Дилана, местного парнишки, который первый встретил его в деревне. Он так старательно имитировал деревенскую речь, что невольно можно было подумать, что ты и взаправду попал в импровизированный театр, где актеры изображают из себя деревенских.

Играли они хорошо, это без сомнений.

Беда была лишь в том, что они родились и выросли в большом городе. Деревня не была в их крови.

Но это же театр. В театре возможно все, главное тут — не думать лишнего, иначе магия представления разрушится.

И Зигмунд решил не думать. Освободить свою голову от каких бы то ни было мыслей, стать блаженной пустышкой.

И вот он стоит посреди пустой деревни и медленно ест крайне вкусные, пусть и смертельно ядовитые булочки. Ужасно острую кричащую боль в животе, внутренний пожар, сметающий все на своем пути, он тушит молоком, которое медленно потягивает из большой кружки в левой руке.

И больше у него ничего нет. Только пара булочек, кружка молока, раздирающая внутренности боль в животе да абсолютно пустая голова, которая не может думать ни о чем разумном в такой странной ситуации.

И вот он стоит в центре этого импровизированного театрального мира и ждет продолжения выступления. И он может ждать очень долго, ведь ему больше некуда идти в этом мире.

Наконец, луна выхватывает и других участников представления.

Они медленно бредут с другого конца деревни, нервно озираясь и принюхиваясь к холодному ночному воздуху.