Он не заметил, как задремал. Его разбудила участливая хозяйка, которая о чем-то спрашивала, а он в полусне заметил лишь, что солнце уже пропало с горизонта, погрузив мирное окружение во временную благодатную тьму.

— Да… простите меня, я… — начал было Зигмунд.

— Ничего страшного, боже правый, что вы говорите, — залепетала женщина. — Вы же устали с дороги, не утруждайте себя…

— Нет… — язык у аудитора заплетался, нехотя выплевывая нужные слова. — Дорога была вовсе не долгой, просто я сегодня встал очень рано, да и эти многочисленные государственные дела…

— Конечно-конечно, — женщина, как мельница, замотала головой. — Столько дел, вовсе не понимаю, как вы успеваете со всем справляться! Уже почти ночь на дворе, господин, не изволите ли…

И она радушно вызвалась проводить Зигмунда до его спальни. По пути он попросил показать уборную.

Бытовые вопросы, лениво подумал Зигмунд, тяжело ложась в кровать. Совершенно не совместимые с его показной должностью.

Так нельзя, сказал он себе, закрывая свои сонные глаза. Они еще посовещаются ночью, а утром совершенно точно придут к выводу, что никакой он не аудитор. Или уже догадались.

Какая разница? Он же и правда не аудитор.

Спину слегка ломило от долгого сидения на стуле.

Он старый больной, никому не нужный человек. Просто старик, доживающий свой век.

По щеке покатилась пока еще единственная слезинка.

Да. Как приятно было жалеть себя в столь сытом и умиротворенном состоянии.

Ничтожество. Пустое место. Человек, выброшенный на свалку истории. Человек, который никогда и не жил толком.

Он плакал. Старался плакать тихо, но через несколько минут уже перестал об этом беспокоиться.

Действительно, какая разница?

Опустошив свое больное сердце от накопившихся слез и душевных страданий, он лег лицом к стене, поплотнее укрылся теплым шерстяным одеялом, зарылся в мягкую объемную подушку, прижал к себе, обняв обеими руками, вторую подушку и мгновенно заснул.

Зигмунд хорошо запомнил этот момент. Он тогда стоял у окна, отвернувшись от своего собеседника.

Через окно в ту самую ночь мало что можно было разглядеть, хотя он и не старался — слишком много неприятных чувств поднималось в его темной душе.

— Так вы говорите… — начал он, но тут же осекся, пытаясь собраться с мыслями.

Он хотел повернуться к человеку, сидящему за его спиной на краю кровати, но тело его словно оцепенело.

— Вы говорите… — нет, он никак не мог взять себя в руки.

Первый раз за долгое время его окружило липкое и навязчивое чувство страха. Ранее была лишь тревожность за его будущность, но это были, скорее, философские мысли. Какое место в этом мире он занимает, что ему делать со своей никчемной жизнью?

Но теперь все было совсем иначе. Ему было просто страшно в строго экзистенциальном смысле. Ведь он так и не научился психологически справляться с угрозами.

— Я говорю, — веселым голосом подтвердил мальчик, лежа на кровати и небрежно болтая ногами.

На несколько минут в комнате повисла неопределенная пауза, которая могла бы длиться и вечно (Зигмунд не возражал), если бы мальчику не надоело. Он резко встал на ноги и подошел к книжному шкафу, начав внимательно рассматривать корешки старых изданий.

— Послушай, Зигмунд, к чему ты так напрягаешься? Я же тебя нисколько не оскорбляю, не шантажирую и тем более не угрожаю, — медленно проговорил Келен, водя своим ухоженным пальчиком по пыльной полке.

Эта явно невпопад брошенная фраза заставила Зигмунда повернуться к нему. В глазах его читалась бурная смесь из смущения, негодования и презрения.

— То есть вы всерьез считаете, что, высказывая свое намерение меня…

Зигмунд на мгновение остановился, пошатнулся и начал терять равновесие, словно был пьян. Лишь случайное прикосновение руки о холодный подоконник воззвало его к разумным чувствам.

Он собрался с мыслями и решил начать снова. Мальчик терпеливо ожидал, лениво перелистывая страницы какой-то книги.

— Вы ранее высказали свое намерение меня… убить, — Зигмунд наконец смог выговорить это чуждое его гуманистическому уму слово. — И вы действительно считаете, что это не угроза?

Мальчик лишь отмахнулся, словно сама высказанная Зигмундом мысль представляла собой нечто заурядное и не стоящее особого внимания.

— Конечно же, нет! — улыбаясь, воскликнул Келен, поднимая глаза на старика.