Мой собственный муж рубил сейчас дверь ко мне топором. Что было б, если б он её прорубил, один Бог знает. Но на пятом разе он почему-то остановился и снова вышел из дома. Я всё ещё сидела в ванной и боялась лишний раз пошевелиться, такой сильный страх овладел мной. Только когда в прорубленные расселины пробился дневной свет, я решилась выйти. Дома никого не было, а по всему полу были следы босых ног, выпачканных в грязи и болотной тине. Я уже начала было понимать, что мой муж сошёл сума, как обнаружила следы двух людей. Это были мужские массивные следы и женские, миниатюрные. Через час, а то и два, изучив их, я начала понимать, что теперь схожу сума я сама. Мне было невероятно страшно оставаться снова в этом доме. Возможно, меня мучал вопрос, где же мой муж, но хочу признаться, что спасение собственной жизни беспокоило меня тогда намного больше. Я впервые осознала, что не имею настоящих, глубоких чувств к своему супругу. Я не могла продолжать его любить алкоголиком, сумасшедшим, меня более не беспокоила его судьба, если он не мог оставаться прежним, – она остановила рассказ, потупив взгляд и через время продолжила,– Я быстро собралась и отправилась в город снимать приворот. Сделавшая этот чертов приворот колдунья, очень удивилась моей просьбе, сказав, что её рецепты очень качественные, работают долго и верно. Мне не хотелось рассказывать все подробности, и я быстро перевела тему, сказав, что просто осталась недовольна браком. Она, многозначительно опустив уголки рта, вытащила из старинной лакированной мебели какие-то листки бумаги. Они напоминали разорванный блокнот, обожженный огнём со всех сторон. Листки были коричнево-желтые, на них виднелись тёмные капли, по всей видимости, это были капли крови. Она написала на одном из таких листков моё имя и какие-то знаки под ним. В следующее мгновение я снова увидела, как в её руке сверкнула огромная игла. Она сделала жест, прося дать ей одну из моих рук. Немного замешкавшись, я протянула левую ладонь, и она быстрым движением довольно глубоко проколола мне палец. Кровь закапала в хрустальную резную вазочку. Затем она дала мне ручку перо и сказала исписать весь лист сделанной ей надписью, используя вместо чернил свою собственную кровь. Когда последний знак был написан, следившая за правильностью каждой написанной на листе буквы, колдунья, сорвала этот лист со стола и придала огню, что-то приговаривая. Лист догорел до тла, и дело было сделано. Она, не прощаясь со мной, недовольно захлопнула дверь, как только я оказалась на лестничной площадке.

Вернувшись домой, я всё ещё не знала, где искать мужа, жив он или мёртв. Как будто не понимая реальности происходящего, я прибралась в квартире, приготовила ужин. Наступил вечер, а его всё ещё не было. Я не могла ни спать, ни идти его искать. Ничего не шло в голову, и я просто ходила по дому без всякой цели. Ровно в полночь раздался стук в дверь. Я поняла, что он вернулся, но какой? В каком состоянии, в каком виде? Внутри у меня всё сжалось, но я выдержав паузу, всё таки открыла дверь. Там никого не было, тишина, темнота и больше ничего. Я застыла на мгновение, и лёгкий ветер дунул прямо мне в лицо так неожиданно, что я закрыла глаза. Открыв их, я вдруг почувствовала какую-то невыразимую тревогу и тоску по мужу. Весь мой страх испарился, и я не могла более думать про себя, все мои мысли были только о том, где он, что с ним, где его искать.

Поспешно засобиравшись, я выскочила из дома, даже не понимая, соответствует ли моя одежда погоде. Я не ощущала более ни холода, ни страха. Единственной моей мыслью было найти любимого человека, возможно ценой своей жизни, но разыскать и спасти. Эти чувства, вдруг нахлынувшие на меня, раздирали меня изнутри. Я не могла больше думать ни о ком, как только о Максиме. Мысль, что больше не увижу его глаз, не обниму любимого, кололо моё сердце как тысячи иголок, а в груди воздух застывал камнем, как только я допускала мысль о его кончине. Вскоре я осознала себя уже бежавшей по проселочной улице, и сама не заметила, как очутилась на пороге дома свекра и свекрови. Свет там все еще горел, и я постучала в спешке несколько раз подряд. Если мой любимый человек не там, то нельзя было медлить ни секунды, необходимо было бежать в лес на его поиски.

Дверь отворила свекровь, она смотрела на меня хмурым взглядом, прижав одну руку к груди. Я коротко спросила у них ли мой муж. Она стала отвечать очень агрессивно и уклоняется от любого вопроса, заданного напрямую. Я была сильнее этой женщины, и мне было неважно, что она подумает обо мне. Самым важным было тогда узнать, что Максим жив и здоров. Я отпихнула ее резким движением и вбежала в комнату, где горел свет. Там сидел свекр, он оттолкнулся было руками от дивана, вставая, но я выскочила из комнаты и открыла следующую комнату. В ней было практически темно, там на лампу был накинут платок с узорами, комната плохо освещалась, но даже так я могла различить любимый профиль. Он лежал на кровати, накрытый одеялом, у изголовья стояли лекарства и большая железная кружка. Я подскочила к мужу, обняла его и вдохнула всей грудью запах его тела. Это был не просто запах человека, это был спасительный бальзам, окутывающий меня целиком и полностью. Внутри я почувствовала эйфорию, вся боль ушла. Я полностью осознавала, что нахожусь во власти невероятно сильных чувств, настоящей любви, которых никогда и ни к кому в своей жизни не испытывала. Мельком в этом приглушенном свете я могла заметить, как мои волосы удлинились и приобрели светлый оттенок, а пальцы поменяли форму ногтей. Я не могла прекратить целовать руки мужа. Он проснулся, но всё ещё был очень слаб. Он смотрел на меня, не отрывая глаз. Как никогда прежде он гладил мои волосы и лицо, обнимал меня, и я слышала, как он плакал, укутавшись в мою неистово преобразившуюся копну волос цвета пшеницы. Всё было как в бреду, опьяненные небывалыми чувствами, мы провели всю ночь вместе. Только в ту ночь я любила кого-то так, как не любила никогда. Именно тогда для меня более не существовал воздух, если он не был наполнен запахом любимого человека.

Проснувшись, я обнаружила себя дома. Подскочив на постели, я обсмотрела свои руки, они были прежними. Я схватила свои короткие темные волосы и вбежала в ванную, пристально глядя на себя в зеркало. Я была прежней, мои чувства к мужчине, с которым я провела ночь, были прежними, и только невыносимое чувство вины было гораздо сильнее всех известных мне чувств теперь. Оно физически скрутило мне живот, и я опустилась на колени. Меня даже вырвало, так низко я себя ощущала от содеянного зла. Все эти месяцы это чувство пожирает меня изнутри. Более того, я не могу теперь спать по ночам. Мне каждый раз снятся сны, о том, как сильно я люблю своего мужа. Меня посещают такие мысли и такие чувства, которых я прежде никогда не испытывала. Они меня наполняют как воздух, а затем я каким-то образом оказываюсь в чёрной воде и тону. Задыхаясь, я чувствую, как теперь уже холодная вода наполняет мои легкие и тянет меня на дно. Я не могу больше ни дышать, ни двигаться, и так просыпаюсь в холодном поту. Вся кровать обычно мокрая и кроме душевной боли я испытываю физическую. Болит моё горло и вся грудь, будто и вправду меня наполнили водой, а потом опустошили. Поэтому я сижу ночами на кухне и молю Бога за своё прощение.

Весь вечер я думала об этом рассказе. Мне было очень больно понимать, что люди могут разрушить самые великие чувства из-за своих эгоистичных желаний. Я прокручивала различные сюжеты в своей голове и, наконец, озвучила их бабушке.

– Почему она не пришла к тебе, увидев, что её любимый вдруг сильно изменился? Ты бы могла сказать ей, что это чёрная магия, что чувства её избранника не изменились. Она б осталась жива тогда.

– Нууу, не все так просто, – протянула бабушка, – девушка была в горе ущемленной гордыни, она не видела других путей, любовь к самой себе ослепила ее. Магия подобна природному магниту, она ищет отклик в душе, к которому могла бы примагнитится. И этот черный приворот на крови нашел отклик в ее душе и поглотил ее.

– Бабушка, я не понимаю, – расстроенно сказала я. Мне действительно очень хотелось понять, по каким законам работает магия.

– К примеру, если б в девушке было меньше любви к самой себе и больше любви к своему избраннику, она б приняла его выбор и была спокойна, что любимый человек счастлив, пусть не с ней, но счастлив. При таком посыле магия б не смогла питаться и отвалилась как сухой кусок грязи. Через некоторое время Максим бы снова вернулся к своей настоящей любви.

Стоял солнечный день и, пройдя всего пару улиц, мы были уже у дома Ольги, из которого доносились радостно-взволнованный женские голоса. Дверь была выкрашена в зеленый цвет, и этот цвет почему-то заворожил меня. В свете солнца он показался мне яркой водной гладью озера. Дверь открылась и несколько улыбчивых плотно сложенных женщин встретили нас и проводили в большую комнату. Там была новоиспеченная мама и её муж, их родители и соседи. На диване в мягком одеяле виднелся розовый сверточек. Бабушка пробралась к малышке и принялась непривычно для меня сюсюкаться с ребенком. Это вызвало во мне порыв к смеху, но я успела сдержаться. Затем она принялась сквозь общий шум что-то говорить клиентке, словно рекомендации по уходу за ребенком, та постоянно кивала в ответ. Я посмотрела по сторонам и увидела, как отец ребёнка застыл в оцепенении, гладя на малышку сквозь толпу через всю комнату. Его кто-то окликнул, он, будто вышел из транса и, сделав жест, что услышал сказанное, направился к ребенку. Мужчина сел у края этого свертка и, не отрывая глаз, смотрел на свою дочь. Я никогда в жизни не видела такого взгляда, он был пропитан безусловной преданностью, полной самоотдачей и безграничной любовью. Я буквально застыла, внимая его чувствам к этому комочку жизни.

Время шло, и все вокруг замечали, что девочка растёт копией той девушки, которая когда-то утонула. Её внешность, повадки, голос – абсолютно всё принадлежало той погибшей. Ольга очень любила свою дочь, она как никто другой видела в дочери бывшую соперницу, и на ее лице глубоко отпечатались грусть и немой укор самой себе.

– Смерть – это не наказание, – говорила бабушка, – и уж точно не наказание умершему. Однако жить с каждодневным напоминанием о содеянном зле в глазах собственного ребенка – вот это настоящий ад.