Приподнявшись, я понял, что ничего не прослушал: над выходом из салона все еще горело напоминание о ремнях.

Видимо, времени прошло меньше, чем казалось.

Самолет тряхнуло, он заскрипел сильнее прежнего, и я вдруг ощутил, что мне некомфортно.

В воздухе никогда не могло быть так же приятно, как на земле, но все-таки сейчас что-то было не то.

Видимо, почувствовав то же самое, соседка встрепенулась, прижала руки к вискам.

– И где эта прыщавая Раушания?

– Разве она прыщавая? – глупо переспросил я, словно факт имел значение.

– А вы не заметили? На щеках тонна тонального крема, но разве скроешь?

– Бедная девочка, – я криво усмехнулся. – С ее грудью еще и прыщи.

– Именно что бедная. Прыщи у нее от недотраха, а откуда будет трах с таким характером?

Я кивнул.

Соседка все больше напоминала мне жену.

Она была настоящей женщиной.

Ведь первым признаком такой являлась постоянная готовность сказать гадость о другой женщине, даже если та не сделала ей ничего плохого.

– Ходит где-то, малиновая сикушка, думает только о трахе и пофигу ей, как пассажиры себя чувствуют!

– А что именно у вас не так? – спросил я.

– Уши колет и вообще…

– А, уши… Так тут Рушания не при чем, у нее самой голова раскалывается.

Женщина непонимающе прищурилась, я пояснил:

– Высота в кабине слишком большая, они ее неправильно установили.

– Где высота?

– «В кабине», есть такой авиационный термин. На высоте дышать тяжело и вообще тяжело.

– Это я знаю, да. А при чем тут кабина?

– В самолете искусственно повышается давление, но не до наземного, а чуть меньше, для экономии. Выражается условно. «Высота в кабине тысяча» означает, что в салоне так же, как на горе высотой в километр. Современная норма, кажется, от двух до трех тысяч, татары ее превысили. Не знаю, почему – может, самолет слишком старый, боятся, что от наддува развалится.

– А вы летчик? Я уже заметила, во всем этом разбираетесь.

– Нет, не летчик. Просто интересуюсь авиацией и кое-что знаю.

Соседка молчала, словно ей было любопытно узнать обо мне что-то еще.

– По специальности я бывший инженер-электронщик. А по профессии сейчас…

Я вздохнул; свой нынешний род деятельности я раскрывать не любил. Мне было стыдно, что после образования, полученного не где-нибудь, а в Ленинградском политехническом институте, мне – как большинству ровесников – для достойного выживания приходилось заниматься черт-те чем.

–…Ну, в общем, неважно. Интернет, цифровые технологии, передача данных, и все такое. А вы кто?

– Я…

Женщина замялась; видно, ей тоже не хотелось обнародовать профессию. По облику и стилю поведения она напоминала обычного, но неплохо оплачиваемого менеджера среднего звена. А может быть, даже низшего из высших.

Спасая от ответа, по салону пронесся дробный стук выпадающего шасси.

Через полчаса после взлета на высоте, требовавшей эффективного наддува, он казался более, чем странным.

И абсолютно неуместным.

– Это что?

Соседка спрашивала так, словно я знал вообще все на свете.

– Шасси. Только непонятно, зачем они его выпустили.

– Может, кнопку задели?

– Не думаю. Насколько я представляю, там не кнопка, а ручка, причем передвигается достаточно туго, чтобы случайно не убрать на земле. И…

Я не договорил.

Мне вспомнились детали взлета.

И в голове пошел процесс, обратный тому, какой можно увидеть, встряхнув собранный «паззл».

Куча разрозненных квадратиков не могла сама собой сложиться в правильную картину. Но, засняв процесс распада целого и потом прокрутив задом наперед, можно было получить именно такой эффект.

И тогда…

Я не успел додумать: в проходе появилась Раушания, за ней возник летчик – высокий рыжий татарин с несколькими шевронами на рукаве.

Они прошли мимо нас, покачиваясь и хватаясь за спинки – головы сидящих, как примагниченные, поворачивались вслед.

Я привстал и тоже посмотрел назад.

Картина, кажется, сложилась. Хотя лучше ей было не складываться.

Дойдя до последнего ряда, бортпроводница склонилась к креслам нашей стороны. Пассажиры – мужчина, женщина и девочка лет двенадцати –суетливо выбрались в проход. Летчик шагнул на освободившееся место, согнулся, исчез за спинками.

Даже минимально подкованный в авиации человек понимал, что в «Боинге-737» лишь из последнего иллюминатора можно разглядеть правую основную стойку шасси, спрятанную под центропланом.