Имперский романсеро
вернуться

Месяц Вадим
Шрифт:

Чабаклы

Кони встали у деревни Чабаклы,за заборами услышав волчий вой.В голове моей звенели кандалы:так бежал я с одурелой головой.Улюлюкала встревоженная степь.Я на площади пустой упал на снег,уцепившись за колодезную цепь,в ней увидел свой последний оберег.Полетели с перевернутых санейпо оврагам крутобокие кули.Ты не станешь ни богаче, ни бедней.коль придешь испить воды на край земли.Я пил воду ледяную из ковша,Я не мог в ту ночь насытиться водой.Руку левую держала мне душа,Руку правую сковал мне дух святой.Только сердце не досталось никому:ни волкам, ни добропамятной жене,я пил воду, будто нянчил кутерьму,на роду Тобой написанную мне.Мрачным войском встали за полем леса,словно ворон крылья черные раскрыл.Я на небе видел мамкины глаза,Я пил воду – будто с нею говорил.

Ждет тебя медвежий угол

Ждет тебя медвежий угол,темной родины закут.В хоровод дворовых пугалнас проселки завлекут.Не поманят сладким дымом —обоймут морозной тьмой.Ты рожден моим любимым,даже мертвый будешь мой.Ты гулял в заморской шляпе,терся в вечных городах,сжав на гибельном ухабелегкий трепет на устах.К женской ласке равнодушен,лестью искренней смущен,растревожен и разрушенторможением времен.Одураченный любовью,как порукой круговой,делишь зимнее безмолвьес безутешною вдовой.

Артемий, Варвара и Дарья

Жасмин

А. Гаку

В сорок пять лет, я узнал, как цветет жасмин,обломав с сыном ветки с каких-то кустовна обочине серпантина в графстве Монро.Лесная дорога петляла по холмам:из-за поворота в любой моментмогли появиться менты или взбешенные садоводы.Мы привезли букет нашим дамам,и они сообщили нам названье трофея.Подумать только, свершилось!Начался новый виток судьбы под знаком жасмина.Леса дышали влагой разлагающейся плоти,в духоте парниковой отсыревали папоротники и хвощи,в июле окунь и басс начали клевать на червя,забыв о своей хищнической природе.Цветы стояли на столе в обрезанной пластиковой бутылиот «Кока-колы» почти десять дней.Тем летом из Нью-Йорка ко мне часто приезжал мой друг.Мы сидели на дощатых мостках у воды,говорили про Каббалу, Барака Обаму, женщин Востока…Он рассказывал, каким прекрасным будет наш мир,когда американская духовность войдет в каждый дом.Я не спорил, лишь повторял, что свобода,это когда ты можешь идти день за днем по лесам и полям,питаться сушеной рыбой, спать там, где тебя настигнет ночь,рвать грибы и цветы, чтобы когда-нибудь случайноузнать, что такое жимолость… жерест… жасмин.

Курортницы

Ласточке

Колени толкали большую юбку,искрили в колоколе тепла.И мне становилось легко и зябко,когда ты берегом моря шла.Движенье рождается раньше смысла,в безмолвье лопается струна.Все, что мне нужно, – двинуться с места,если дорога мне – тишина.Смотреть им вслед это – шествовать рядом.Пусть щеки опять на ветру горят.Они идут. Лишь одарят взглядом.Неважно, что они говорят.Любовь, словно смерть, отрицает Бога,настолько глубок ее взрослый след.И тени пластаются у порога,и соль полыхает как горний свет.Вода, овладевшая тайной плоти,душа, овдовевшая, как сестра —их тайна о нашем бесстыдном взлетев зиянье утраченного ребра.Мы были вчера беспристрастной глиной,свинцом, уходящим на глубину.Приходит время придти с повинной.И тщательно выбрать себе вину.Они идут. Ты уходишь с ними.Курортный роман обречен на ложь.И ты невпопад произносишь имя,как будто ребенку его даешь.В Эдеме пустеет последний ярус,уборщики брачный чертог метут.И в сердце вселенной белеет парус,лишь волны вокруг времена влекут.

Легенда о мастере Хань-Шане

Памяти Георгия Балла

В долине неспешно смолкает собачий лай,пороги предместий омыты святой водой.Мой сын ушел на большую гору Утай,что под Полярной звездой.Он не взял с собой никаких дорогих вещей.Уголек из печи я вложила в его ладонь.И остался качаться в окошке для малышейдеревянный конь.Бубенец на четках сына едва звенит,полыхает старая лампа в другой руке.Мой мальчик уходит молча в ночной зенит,к мерцанию вдалеке.Его восхождение к Господу длится век.Чем выше поднимешься, тем бесконечней путь.Он жилище находит и расчищает снег.Он решил в нем уснуть.Я вижу, как он растворяется в пустоте,Вот-вот, и годы образ его сотрут.Возносится дух его прямо к Полярной звезде,я чувствую, он не тут.Пусть небеса дают нам хороших учителей,от греха отводят признание и почет.Мой сын больше не чувствует плоти своей.Река не чувствует, что течет.Переписчикам книг в награду за тихий трудкаждую ночь приходят древние мастера.В зеркале тусклом рыбы и птицы плывут.И одна прошептала: пришла пора.Имя Будды Амиды повторено столько раз,сколько вода перебирает в море песка.Он войдет на порог, он не поднимет глаз.В его лампе – огонь родимого очага.У дороги могилу я рыла себе сама.На земле было славно, но и на небе – рай.У наших ворот, словно лес, расступилась тьма.Мой сын вернулся с горы Утай.Свет Полярной звезды размывает густую тьму.Колокольчик звенит, разыгрался в печи огонь.И качается в полузабытом пустом домудеревянный конь.

Сансара

Рассыпчатая сущность кирпича,стены Китайской детская основа,коричневая охра, умбра, марс,сиена жженая, и городской дымокпрозрачно рыжеватый на закате,такая сладкая забытая болезнь. Хромые стулья, проржавевший ключ…Кто погружает вещи в пустоту,становится пустым и безразличным.В чаинках заболоченной воды,всплывающих со дна, не меньше света,чем в искрах… Вечер веслами скрипит,изображая старческий восторг: Незрячие глаза, застывший воск…

Конец ознакомительного фрагмента.