Ласточка молчала, не зная, что сказать.

— Ты… ты думаешь, что этот… Шиммель… он вселяется в тебя? Как в одержимого?

— С чего бы? — удивился Кай. — Он делится со мной силой, признал. Когда мы уехали с острова, метель выла… Мело, как у черта в крупорушке. А отец… отец ехал за нами следом. Я чуял его… видел…

— Демона с черными крыльями и зубами, как ножи? На хромом лошадином скелете?

— Знаешь, моя сладкая… он совсем как обычный человек. И лошадь у него самая обычная. От других всадников не отличишь.

— Не страшный?

Кай ответил не сразу.

— Как тебе объяснить… Сам не страшный, когда с ним ездишь — не страшно. И потом… когда ночью заснуть не можешь или один сидишь… тоже не страшно… почти. Ну вот словно макового настоя напился, страх как бы есть, но его почти не чувствуешь. Стараешься не думать — и вроде не страшно.

— А если думать — то страшно?

— Ну… я же говорю, как настоя напился.

Ласточка пошевелилась, убрала затекшую руку.

— И ты предпочитаешь не думать.

Кай молча дернул плечом.

— Ладно, — сказала она сурово. — А если тебя поймают? Тебя уже не вздернут на суку, как обычного разбойника. Тебя лорд судить будет и четвертует, или лошадьми разорвет, или что таким как ты положено…

— Я не дамся живым.

— Если б каждый не давался живым, палачей бы не существовало, Кай.

— Вереть моя по праву. Я ее удержу.

— Лорд Гертран сильнее Шиммеля.

— Посмотрим. — Он зыркнул угрюмо. — Будешь опять меня воспитывать, Ласточка? Я вырос уже.

— А ума не вынес. Не буду воспитывать. Я сама виновата, что отпустила тебя.

— Выгнала.

Она вздохнула.

— Надо было с тобой ехать. В Тесору, — Ласточка прикрыла глаза. — Что теперь болтать про если бы да кабы. Останься со мной.

— Не могу.

Опять молчание, долгое как ночь. Капает вода, воет ветер. Жук точит стену в углу — скррр, скррр… скррр, скррр…

— Он… обещал мне…

Кай смотрел во мрак, где стояла в нишке фигурка святой Вербы. Тонко пахло прошлогодним вереском от ее венка.

— Он обещал, что заберет меня к себе, если я позову. Он сказал, чтобы я не боялся ничего. Не боялся мучений и смерти. Что смерти не будет, если я позову его. Хоть из тюрьмы, хоть с эшафота.

Ласточке стало холодно.

— Я смерти не боюсь, — сказал Кай. — Есть вещи похуже.

Она нашарила его руку и потянула к себе, положила себе на шею. Рука была жесткая, неловкая.

— Не буду его звать. Слышишь? Даже если заживо на части рвать начнут. Как подумаю, что придется вечно с отцом бок о бок ездить, из снега и грязи каждую осень подниматься… — Кай вздрогнул, Ласточка прижала к себе мокрую голову, затаила дыхание.

— Лучше б… я не родился…

В доме сладко пахло осенними яблоками, подсушенным сеном. Лорд Радель лежал на опрятно прибранной кровати, в бинтах, но уже не синюшно-бледный, блестел глазами.

Ярко горели свечи, дорогие, восковые — из собственных лордских запасов. Герт не желал лежать в вони и сквозняках общего госпиталя и потребовал перенести себя в избу почище.

Красивая хозяйская девка крутилась вокруг него, то одеяло поправит, то ложку с похлебкой поднесет.

На вошедших она посматривала ревниво и неласково, вот еще сию минуту вытащат пригожего рыцаря из постели, посадят на коня и прости прощай ласковые речи и радость побыть рядом не абы с кем — с хозяином Старого Стержа…

Герт благосклонно кивал ей, улыбался, но слушал пришедших гостей внимательно, иногда сдвигая темные брови в черту.

— Форт на Козловом озере мы бы удержать не смогли, — твердо сказал Мэлвир. — Вышибить оттуда бунтовщиков было не сложно, но оставлять полсотни воинов для охраны малозначимой крепости…

— Это была довольно хорошая крепость… совсем новая, — еле слышно пробурчал под нос Радель.

— Горела она и впрямь хорошо, — зло высказался Марк. — Сэн Соледаго полагает, что выжженная земля — это лучший способ сломить сопротивление.

— Сэн Энебро возможно полагает как-то иначе, — холодно ответил Мэлвир, покосившись на распростертого на койке Раделя. — Я вполне понимаю его стремление сохранить старому другу по возможности нетронутые укрепления…

Радель нахмурился сильнее.