Шрифт:
И вдруг Муравьёв посмотрел на него пристально и сказал:
– Позвольте!
Агроном достал из кармана увеличительное стекло на длинной чёрной ручке.
Приблизился к флейтисту и навёл на него увеличительное стекло.
Гера немного смутился.
– Я привык, - сказал он, - что на меня смотрят в бинокль, но ещё никто не рассматривал меня в увеличительное стекло!
– Где вы это нашли?
– спросил Муравьёв флейтиста, указывая на цветочек в его петлице.
– Ах, это?
– успокоился Гера.
– Это я нашёл вон там, - и он указал рукой налево.
– Нет, скорее всего, я нашёл это вот там, - и он указал рукой направо.
– Точно не припомню...
– Как!
– воскликнул Муравьёв.
– Вы даже не знаете, где нашли это сокровище! Инкарвиллея семиреченская, - сказал Муравьёв, - цветок, который уже почти не встречается в пустыне.
И он вытащил цветок из петлицы Герасима Утина.
Флейтист было запротестовал, но Муравьёв сказал строго:
– Наука требует!
Он раскрыл свой ящик и поместил редкий цветок в самом центре под стеклом.
– Какая находка!
– говорил он, покачивая головой.
– Можно подумать, что этот цветок выбрался из-под земли, чтобы послушать вашу музыку.
– Очень может быть, - скромно согласился Гера.
Потом он обиженно взглянул на Муравьёва:
– Я привык, что мне дарят целые букеты, а вы отобрали у меня единственный цветок.
Гера вздохнул и взобрался в фургон.
9
В полдень мы решили отдохнуть в чайхане у дороги.
Чайханщик, добрый человек в белой, открытой на груди рубахе, встретил нас у дверей, спросил о нашем здоровье, о здоровье наших близких, всем пожелал благополучия и приготовил зелёный чай.
Расположились мы на старом, местами вытертом ковре, на котором змейками разбегались белые, чёрные и красные узоры. Голуби влетали в открытые окна и двери чайханы, расхаживали по ковру и клевали крошки.
В чайхане, кроме нас, был ещё один посетитель - смуглый человек в клетчатой рубашке. У ног его лежал кожаный раскрытый мешок, из которого виднелся угол железной клетки. В углу стояло охотничье ружьё.
– Крестинский! Какими судьбами!
– воскликнул Муравьёв.
Муравьёв и охотник обнялись.
– Ты откуда?
– спросил Муравьёв.
– Из Ленинграда, - ответил Крестинский.
– Я так и знал, что ты вернёшься.
Крестинский говорил, что очень скучал без пустыни, и, едва окончив свою научную работу, снова приехал в Байрам.
Бахрам приложил правую руку к сердцу, а левой рукой подал охотнику чашечку зелёного чая.
– И отлично!
– сказал Муравьёв.
– Тут столько нового! Представь, я сегодня нашёл цветок инкарвиллеи семиреченской!
– Положим, это я нашёл, - сказал Гера, - но не знал, как он называется.
10
Гера достал свою флейту и заиграл арию Орфея. Опять полилась протяжная и грустная мелодия, которую мы однажды уже слышали среди барханов.
Крестинский забеспокоился, отошёл от Муравьёва, заглянул в свой кожаный мешок и сказал Утину:
– Прошу вас, перестаньте играть!
Гера обиделся.
– Вам не нравится, как я играю?
– спросил он.
– Нет, почему же, - ответил Крестинский, - мне очень нравится, и всё же прошу вас, перестаньте!
– Между прочим, - сказал Гера, - Орфей был великий музыкант. Его слушали все: не только люди, но даже львы и антилопы, даже цветы слушали его.
– И он взглянул на Муравьёва с укором.
– Всё замирало вокруг, когда он играл.
– И Гера повёл вокруг своей пухлой рукой.
Тогда Крестинский, который вовсе не хотел обидеть Геру, указал на свой кожаный мешок и сказал:
– Они спят, не будите их.
– Кто спит?
– сердито сказал Гера.
– Кто спит, когда я играю?
– Змеи спят, - ответил Крестинский.
– Четыре кобры.
– Змеи!
– закричал Гера и вскочил на ноги, подняв с ковра свою шляпу, футляр от флейты, флейту и свои башмаки, которые он снял для удобства и покоя.
Голуби улетели в открытые окна и двери.
– Мудрые змеи зашевелились, - сказал Бахрам, - а кроткие голуби улетели.
Когда Гера немного успокоился, он сказал:
– Я рад, что моя музыка может взволновать даже кобру!
11
У Крестинского в руках была палка. Обыкновенная палка, без всяких украшений, только на конце она была раздвоена, как маленькая рогатка.
– Стоит только прижать голову змеи рогаткой к земле, как она становится совершенно неопасной, - объяснил Крестинский.
– Легко сказать!
– заметил Муравьёв.
Крестинский был не простой охотник, а учёный.
Он дал мне свою палку с рогаткой на конце и сказал: