— Края раны какие-то рваные, если тебе интересно мое мнение, — донесся сзади голос Фишера.

Он был горд собой и говорил взволнованно. Хочет, чтобы его похвалили, ясное дело. Это не трудно, а вот атмосферу может разрядить.

— Э, хорошо, — сказала Мона. — Кажется, ты прав. Может, нож был не слишком острым.

Жуткая мысль. В таком случае смерть была более мучительной.

— Или это был совсем не нож.

— А?.. — Она воспользовалась возможностью отвернуться от трупа.

— Гаррота, — сказал Фишер.

— Что?

Хорошо бы сейчас на свежий воздух.

— Гаррота. Проволока с двумя ручками на концах. Все происходит очень быстро, оружие не нужно, шума никакого.

— Вот как. — Она медленно начала отходить к двери.

— Именно. — Фишер двинулся за ней.

Наконец они снова в гостиной. Стоять в такой огромной комнате глупо. Сесть не на что.

— Откуда ты знаешь? Ну, про гарроту?

— Из полицейской школы. Может, читал где-то.

— Звучит… э… убедительно. Кто он такой, собственно? Фишер вынул блокнот из кармана брюк и зачитал: «Константин Штайер, арт-директор и один из управляющих рекламного агентства «Вебер и партнер», что на Гизелаштрассе».

— Арт-директор? Что это такое?

— Что-то вроде главного чертежника. Отвечает за оформление рекламы.

— Сколько ему лет?

— Тридцать девять. Родился в Ганновере. С семнадцати лет проживал в Мюнхене. Учился здесь. Насколько нам известно, против него ничего нет. Даже по Фленсбурскому штрафному регистру.

— Кто его обнаружил?

— Его девушка, Карин Столовски.

— Когда?

— По ее словам, сегодня в три часа ночи. Вот так он и лежал. Она его не трогала. При виде трупа у нее началось что-то вроде истерики, она выбежала из квартиры, поехала на велосипеде к себе, рассказала все своей соседке, которую разбудила, и они вместе с ней и парнем соседки приехали сюда — ну, короче говоря, в четыре часа они вызвали патруль. Она уехала только двадцать минут назад.

— Кто?

— Карин Столовски, кто же еще? Домой ехать не захотела, плакала все время. Говорит очень быстро — совершенно не так, как здешние жители.

— А почему в три часа ночи? Я имею в виду, зачем она приехала к нему? И что она делала до этого?

— Карин Столовски говорит, что они поссорились. Она рассказала, что нарезала круги по городу на велосипеде, потом зашла в бар выпить, а потом поехала к нему мириться. Может быть, здесь не обошлось без кокаина или экстази.

— Откуда такая мысль? В квартире нашли наркотики?

Фишер затряс головой, как будто вопрос был совершенно неуместен.

— Ничего подобного не нашли, но это ведь еще ни о чем не говорит. Все они что-нибудь да принимают. Для повышения креативности, ха-ха.

И он презрительно скривился. Мона вспомнила, что раньше он, кажется, работал в отделе по борьбе с незаконным оборотом наркотиков.

— Когда они расстались со Столовски? — спросила она.

— Около половины двенадцатого.

— Кто-нибудь видел ее?

— Может быть, в баре, где она сидела с половины двенадцатого до двух и пила. Она не уверена.

— То есть, никто.

Фишер переступает с ноги на ногу, как будто куда-то торопится. Он вообще не может стоять спокойно. Теребит себя за губу, то скрещивает руки, то опять опускает, то засовывает в карманы брюк, то вынимает… Действует ей на нервы. А еще эта скрытая враждебность…

— Ты не можешь стоять спокойно?

— Я спокоен. Если тебя раздражает мое поведение…

— Ладно. Проехали. Ты просто очень беспокойный тип.

— Вовсе я не беспокойный тип, ты что, совсем? Психолог, что ли?

— А еще ты, наверное, очень впечатлительный. Это была вовсе не критика, так, просто соображение.

Фишер понемногу успокоился.

— Это надо проверить, — сказал он.

— Что?

— Слушай… — Он на секунду закрыл глаза. — Алиби Карин Столовски.

— Что она за человек?

— Двадцать девять лет. Учится на юриста, заканчивает четвертый курс.

— И? Какое впечатление производит?

— Нормальное. Только лицо заплаканное.

— Где она сейчас? — немного помолчав, спросила Мона.

— Патрульная машина отвезла ее домой. Она живет в Швабинге [3] , на Кенигштрассе.

— Она одна?

— Нет, с ней соседка. Ждала ее дома.

— Тогда поехали, — сказала Мона.

— Честно говоря, я не думаю, что ее сейчас можно допрашивать.

— Вполне вероятно, но я хочу на нее хотя бы посмотреть, чтобы составить собственное мнение. Позвони в отделение, хорошо? Перенесем утреннее совещание на половину девятого.

Карин Столовски плачет, и, кажется, не похоже, что собирается в ближайшее время успокоиться. Пожалуй, ее стоит положить в больницу или хотя бы отвести к психологу. Есть психолог в отделении, но пострадавшие редко прибегают к его помощи. Им говорят о такой возможности, но они, очевидно от волнения, забывают об этом. А когда потом они о нем вспоминают, уже после разбирательств в полиции, после похорон — наверное, уже не решаются к нему обратиться.