— То есть теперь все будут думать, что мы развелись из-за моих походов налево? — возмутилась.

— О`Ши все равно бы себе придумал измену. Он тут месяц назад ко мне приходил, и всё докапывался, не трахаю ли я тебя за его спиной. Угрожал и следил ещё. Больной.

— И ты ничего не рассказывал?!

Уолт пожал плечами:

— А смысл? Тебя вроде О`Ши во всём устраивал.

Наставник был прав. Я на многое закрывала глаза. В том числе и на то, что мои чувства постепенно угасали. Даже когда Патрик ушёл а фронт, я волновалась о нём. Но скучала гораздо меньше, чем следовало. А в последние месяцы даже общие вечера стали мне в тягость.

План Сикерта неожиданно сработал. Но совсем без подставы не обошлось. Свои картины — законченные и в процессе, я смогла забрать только через неделю. В моей бывшей квартире за это время почти ничего не поменялось — те же обои, мебель, и даже старый халат мужа по-прежнему небрежно висел на диване. Только с кухни густо пахло луковым супом, на ковре был коварно разбросан детский конструктор, а халат, при ближнем рассмотрении, оказался аккуратно залатан. Хозяйка из Аннеты была отличная.

Сама она при моем приходе спряталась с ребенком на кухне. И вскоре я поняла, почему. Стоило мне зайти в мастерскую, как в нос тут же ударил запах краски. На полу валялись клочки бумаги, все мои карандаши и кисти валялись поломанными, а полотна покрывали яркие пятна.

— Что это? — севшим голосом спросила я у Патрика.

— Аннета не усмотрела за ребенком.

— Ты издеваешься? Роберу всего лишь год. Ты хочешь, чтобы я поверила, что он во всём этом виноват?

Я дрожащими руками открыла ящик секретера. Все мои наброски, альбомы… всё было уничтожено.

— Это ты или Аннета?

— Прости, — тихо сказал О`Ши, отводя взгляд. — Я заплачу за урон.

А ведь я закрывала свою мастерскую на ключ. Едва ли любовница мужа стала бы взламывать дверь. Но у Патрика вполне могли оказаться запасные ключи. Представить случившееся было не сложно. Напился, пришёл домой злым, и решил вот так вот сорвать свою обиду на меня. И вполне возможно, под утро пожалел о случившемся.

Что ж, по крайней мере, это лишило меня необходимости дальше оставаться в Лондоне, пытаясь устроить свои дела, и допродать картины.

— Как только я получу все документы на руки, уеду во Францию. Если ты когда-нибудь осмелишься показаться мне на глаза, клянусь, я превращу твою жизнь в ад, Патрик О`Ши.

— Она и так уже превратилась в ад, — горько ответил муж. — С твоим уходом даже солнце перестало сиять для меня.

От него воняло перегаром, и выглядел он лет на десять старше своего возраста.

— Прекращай пить и жалеть себя. Хотя бы ради сына.

Развод Патрик мне дал, и даже нервы мотать не стал. Имущественных претензий друг к другу у нас не было. Квартира оставалась Патрику, у меня же оставались деньги от заказов. Все заработанное я откладывала на личный счёт, по настоянию мужа. Так что на начало новой жизни должно было хватить.

Разорвать связь с прошлым оказалось гораздо легче, чем я думала. Уже через два месяца я была снова во Франции, зализывая раны в родительском доме. Даже мама, обычно суровая и непримиримая к человеческим слабостям, предпочитала избегать разговоры о моих неудавшихся отношениях. Никто не читал мне нотации, не доставал, но за годы я просто отвыкла от тихой провинциальной жизни. Поэтому когда появилась возможность от неё отказаться, тут же этим воспользовалась.

Париж… Все пути вели туда, так или иначе.

Франция, 1919 г. Клэр Легран.

Существует легенда. Когда-то, еще в самом начале времен, по небосводу ходило два солнца. Одно из них упало вниз, разбившись о морские скалы и застыв мириадами осколков. Так появился янтарь — камень, таивший внутри солнечный свет.

Эту легенду мне рассказал когда-то Патрик. Его отец был ювелирным мастером, и память моего мужа хранила много легенд и мифов, связанны с драгоценными и полудрагоценными камнями. Я так и не стала чинить подаренное Михаилом колье, лишь носила на шее одну из подвесок — гладкий камешек в золотой оправе. Осколок Солнца, таящий в себе тепло и память о прошлом.

Красиво. Но для насекомых, попавших в вязкую застывающую смолу, это всего лишь смерть. Впрочем, время тоже убивает — просто более незаметно.