– Я тебе отвечаю, система к началу девяностых себя изживёт, безумная гонка вооружений убьёт экономику страны, Горбачёв подведёт страну к развалу, а пьяница Борька поставит крест на СССР!

Увидев негодующий взгляд куратора, замолчал, но было поздно, Нина Геогиевна уставилась на говоруна Петрушевского:

– Простите, что вмешиваюсь, Дима, но вы рассуждаете как диссидент. Что значит система изжила себя? Имя Горбачёва знаю, нынче второй секретарь Ставропольского крайкома КПСС, встречалась на курсах повышения квалификации в Высшей партийной школе и причём тут он? Поделитесь, пожалуйста, а “пьяница Борька”, что за персонаж?

– Видите ли, Нина Георгиевна, это плод моих фантазий, не обращайте внимания, я много читаю политической и исторической литературы. Свои прогнозы не афиширую, если вот только в узком кругу среди друзей… В смысле, здесь на кухне. Я могу лишь предполагать, как будет развиваться политическая история нашей страны. Кто может стать Генеральным секретарём, как будет формироваться внешняя политика СССР, экономическая картина будущего, культурные и технические перспективы. Где-то так, не обращайте внимания. Ой, уже поздно, я пожалуй пойду. Спасибо вам за вечер, только руки сполосну, куда мне пройти?

Нина Георгиевна собралась ещё что-то спросить, но остановилась и растерянно произнесла:

– Конечно, Дима. Ванная по коридору направо.

Когда Петрушевский вышел, она вперилась в сына:

– Это что за разговоры?! Кого ты привёл?

– Мам, только между нами: Дима у нас в штате, консультант с неповторимыми способностями, таких единицы. Что сболтнул лишнее, забудь, а я ему выволочку ещё устрою.

– Да, что ты, Витя! Не надо ругать, такой молодой, я же не знала. И что бы там не говорил, он спас тебе жизнь, за это на многое можно закрыть глаза. Извини, сынок.

На улице, Соболев накинулся на приятеля:

– Ты, что охренел, Дима? Мать преподаёт историю и политэкономию в Таврическом, ну ты слышал, в Высшей Партийной школе, а до этого работала в секретариате Смольного. Она коммунист, член комитета партийного контроля вуза. А ты ей такое вывалил.

– Каюсь, Витя, прости дурака. Не даёт покоя будущее, ты просто сам не знаешь, какие катаклизмы испытает страна. Я многое изложил в Москве, очень надеюсь, что вся моя информация уйдёт наверх в ЦК и там примут меры. Но хочется чем-то помочь и увидеть реальные результаты.

– А как ты себе это представляешь, Дим? Как по твоему в Политбюро должны реагировать? Организовать партийные чистки, сажать пачками взяточников и вредителей, издавать революционные указы, менять Конституцию СССР и с разбегу установить демократический режим? Сам понимаешь, что это бред. Если что-то и происходит, мы об этом никогда не узнаем. Там не дураки сидят, разберутся. Подразделение лишь сигнализирует и занимается прямыми обязанностями, а политика не наша епархия. Ты оказываешь неоценимую помощь, за что огромное спасибо, но не надо трепать языком где попало, ведь это часть нашего договора.

Петрушевский шагал понурившийся, прикрываясь воротником от хлопьев снега летящих в лицо. Было заметно, как не по душе ему подобные нравоучительные беседы. Но, несмотря на алкогольную эйфорию, пререкаться не стал, лишь угрюмо заметил:

– Я трепался не где попало, а в гостях у своего друга и его мамы.

10. Стоять, милиция!

Погода во второй половине апреля выдалась тёплой и пригожей, словно конец мая и на пороге лето. Но радостного настроения в ОЛИБе не ощущалось. Сотрудники прислушивались к громким голосам из кабинета заведующего лаборатории. Соболев яростно объяснял Доосу:

– Генрих Иванович, нам нужна капсула, а не предметный столик из детской лаборатории. Параметры отстроены, но даже мышь не можем запустить из-за отсутствия хотя камеры большего размера. А заявку на дополнительные мощности энергетикам подавал до нового года.

– Виктор Сергеевич, ну чего ты расшумелся. Я что, не понимаю. Ты бы знал какая тут чехарда с этими документами, я директору несу план работы, заявки, он согласовывает с десятками инстанций, потом письма в Москву, министерства выставляют свои резоны, мол закрытые расходы, пусть Академия наук решает, но согласовав с Лубянской площадью и так далее.

– Ай, каждый раз одно и тоже. Скорей бы реконструкция.

Раздосадованный, учёный полез в карман за сигаретами. Тут заглянула секретарша.

– Виктора Сергеевича по городскому.

Соболев вопросительно посмотрел на заведующего потом на телефон:

– Сюда можно?

Доос кивнул.

– Мариночка, переведите звонок.

Соболев снял трубку, выражение лица, до того бывшее раздражённым, окончательно сменилось на гневную маску, он возмущённо воскликнул:

– Так, да подтверждаю. Когда это произошло? Адрес дежурки назовите, я приеду минут через сорок.
– положил трубку и после небольшой паузы бросил Доосу, - Надо отъехать. Я всё сказал, Генрих Иванович, вам решать.