Убегать и не пришлось, впрочем, как и общаться с Драгнилом. Потому что молодой человек, уютно устроившись на софе, благополучно… спал, безмятежно и сладко, как ребёнок. Нацу лежал на спине, закинув одну руку за голову и скрестив лодыжки. Бёдра были обмотаны полотенцем – очевидно, намеревался его снять, когда художница приступит к работе. Да вот только не дождался. Хотя…

Окинув лежащего человека ещё раз внимательным взглядом, художница, взяв со стола бумагу и простой карандаш, придвинула к софе стул и, сев, полностью сосредоточилась на рисунке. Наверное, это было не совсем правильно и честно по отношению к натурщику, но ведь Нацу всё равно должен был ей позировать. Не будить же его, в самом деле, тем более что Люси так и не придумала новую позу. Та, что получилась, была не лучше и не хуже других, так почему бы не написать её?

Через два часа рисунок был практически готов – девушка работала без перерыва, лишь иногда встряхивая рукой, чтобы снять напряжение в нывшей конечности. Художница решила в этот раз не вдаваться слишком в детали, как это было с прошлыми работами, не создавала сюжет, не продумывала композицию, остановившись лишь на теле натурщика.

Наверное, поэтому она и выбрала сегодня в качестве материала обычный графитовый карандаш, словно для того, чтобы лишний раз подчеркнуть простоту рисунка. Люси всегда выбирала этот способ, когда хотела сделать работу особенной, похожей на чёрно-белые документальные фильмы – незамысловатой, наивной, но вместе с тем наполненной каким-то глубинным смыслом, пробирающей до костей, как те старые фотографии, что хранились в их доме ещё с позапрошлого века. Подобные рисунки очень хорошо шли именно под то настроение, что посетило девушку с утра да так и не отпустило до сих пор, и словно вытягивали его, как лечебная мазь гной из раны, оставляя ощущение покоя и некой безмятежности.

Однако сейчас этот способ не сработал – где-то глубоко внутри, неприятно карябая, всё ещё шевелился маленький комочек из раздражения и неловкости, резко увеличиваясь в размере, стоило только обратить на него внимание. Смирившись с тем, что до конца избавиться от этого она, по всей видимости, не сможет, Хартфилия отложила рисунок, сходила в спальню за пледом, чтобы укрыть друга – он так и не проснулся, а будить его не хотелось. Люси расправила тёплую ворсистую ткань в широкую клетку, осторожно окутала ею Нацу и присела рядом. Взгляд пробежался по растрёпанным розовым прядям, смеженным векам, широким скулам и скользнул вниз, к груди, на которой пару дней назад она своими руками рисовала Драгнилу татуировку. Тигр всё так же скалился, демонстрируя свой свободолюбивый характер, невольно воскрешая в памяти не столько события, сколько ощущения, сопутствующие его появлению.

Первые «мазки» дались с трудом – руки ещё не привыкли ни к материалу, ни к основе. Гажил что-то негромко бубнил над ухом, однако Люси, кажется, плохо понимала, о чём он говорит, поэтому мастер положил свои ладони поверх её, показывая и направляя. Но вскоре художница освоилась, стала действовать увереннее, а потом процесс настолько захватил её, что Хартфилия забыла обо всём, наслаждаясь каждым движением. Необычно, восхитительно, захватывающе. Наносить тату оказалось не в пример интереснее, чем находиться по другую сторону пакетика с хной.

Она уже почти закончила, когда Рэдфокс, одобрительно хмыкнув, сказал, что пойдёт покурит. Люси только кивнула, не отрываясь от работы. Уже через пару минут рисунок, к её великому сожалению, был готов. Девушка чуть отстранилась, чтобы посмотреть на него с более дальнего расстояния, при этом оперевшись о грудь Драгнила рукой. И почувствовала, как сильно, неровно бьётся его сердце. Как напряжены мышцы и сбито дыхание. А ещё закрыты глаза и челюсти сжаты так, что побелели скулы – это она заметила, стоило лишь посмотреть Нацу в лицо.

И снова, как тогда, на пляже, поразиться тому, насколько он красив и невероятно, чертовски сексуален и притягателен – настолько, что хотелось смотреть на него, не отрываясь, впитывая в себя каждую чёрточку, с трудом сдерживаясь, чтобы не протянуть руку и не провести подушечками пальцев там, где сейчас скользил её взгляд: скула, подбородок, ключица…

Вернувшийся Гажил, громко затопав своими тяжёлыми ботинками, заставил её оторваться от Драгнила, отодвинуться, убрать начавшую дрожать руку. И постараться побороть смущение, спрятав его за чуть натянутой улыбкой.

Люси улыбнулась и поправила клетчатую ткань. Ей всегда было приятно заботиться о друге: готовить его любимые блюда, дарить подарки, ходить с ним на футбол и вот как сейчас укрывать пледом. Это было естественно и никогда не вызывало ни раздражения, ни неловкости. Но вчера вдруг что-то изменилось, причём настолько сильно, что девушка теперь не знала, сможет ли она и дальше вести себя с Нацу, как раньше. Сейчас, когда он спал, не смотрел на неё и не говорил с ней, всё словно вернулось на круги своя, и Хартфилия была безумно благодарна Риу за её столь своевременное появление в своей квартире. И за странную идею, мелькнувшую в голове.

Минут через пятнадцать художница быстро спускалась по ступенькам, чувствуя, как снова горят щёки – теперь уже от стыда. То, что она сделала… Это было бегством – от себя, от Драгнила, от проблемы, но пока Люси не видела другого выхода. Ей нужно время, она не готова. Хотя бы ещё один день, одну ночь, несколько часов – собраться с мыслями, успокоиться, решить… что? Что делать или… не делать дальше? Сможет ли? Найдёт ли в себе силы? Успеет ли?

Эти вопросы не давали ей покоя ни в кафе, куда она пришла раньше времени, ни дома после работы. Они катались в голове, как стеклянные шарики, сталкивались друг с другом, отдаваясь внутри черепной коробки неприятным, раздражающим гулом и острой стреляющей болью в левом виске – организм, устав от её метаний и самоедства, ответил ей мигренью. Хартфилия, кое-как доработав свою смену, вернулась домой на такси, чего никогда раньше не делала, и, выпив таблетку, просто рухнула на кровать, не в силах даже раздеться.