– Я выбирать продукты, а они улыбались и показывать на меня. Они любят комик иностранцев.

Хифер очень любила представлять себя в идиотском свете - вроде как это помогает избавиться от комплексов и всё такое.

Я перекусил провод.

Если вы хотите сделать короткое замыкание, то оголите двужильный провод, суньте его в таз с водой, поставьте туда же свои ноги и попросите кого-нибудь воткнуть вилку в розетку.

– Это работает!
– она заволновалась.
– Я приготовлю нам борш.

Эта бедная глупая женщина считала, что электричество должен чинить электрик.

Заприте американца в комнату с отказавшей электроплитой и телефоном, и ждите звонка через три голодных дня.

Я представил, как она выбирала на рынке продукты.

– У вас не знают, что такое холестерол, - сказала она, путая номенклатурные названия.

Она наверняка спрашивала о количестве холестерина во всех продуктах, которые покупала, и искала наклейки.

Это не помогло бы ей - предрасположенность к полноте и страх тромбоза заставили её сердце биться с удвоенной частотой - сто ударов в минуту. Hорма для животных, но не для благополучного человека.

И главное, чего я всё ещё не понимаю, и никогда не пойму - ей было-то всего двадцать пять или даже меньше. Если хотите знать, она даже в постдоках не была.

Интермедия

Хифер хмурится, и откладывает журнал на чёрную полку. Hа полке лежат глянцевые журналы, там лежат чеки, которые она не может обналичить здесь, потому что здесь не существует отдела "Вестерн Юнион", и это её пугает.

Когда она так смотрит, то кажется почти красивой. Глазки её - в кучку, руки тянутся к словарю, и главное - появляется что-то незаметное на фоне восхитительно оптимистичной самоуверенности.

– Я жить в Смолино, - говорит она.

Да, говорю.

Чего в этом странного?

Ты уже три года жить в Смолино.

– Я не знать, зачем город называет Смолино.

Господи, эта туша на самом деле озабочена названием города. Она озабочена и парниковым эффектом, и проблемой СПИДа, а также проблемами неграмотных африканских детей в каком-нибудь Зимбабве. У неё целый центнер подобной доброты. Эта доброта приходит к ней, прибивается к её берегу еженедельно, ежемесячно и ежеквартально в аннаунсментах, ассайнментах, выписках, запросах, журналах и деловой корреспонденции. И вот теперь, возможно, прочитав статью "Знай свой край" или идиому про Ивана, родства не помнящего, она загребает все эти пыльные улицы, которые уже два или три года считает своими, прижимает к титькам, и душит, душит, выдавливая ответ на вопрос:

– Почему вы звать город Смолино?

Ударение на последний слог даётся ей с небольшими паузами; я вспоминаю, что когда-то она изучала французский, и, наверное, оттуда...поверить в то, что в русском существуют слова вроде Мажино - за пределами её реальности. Мы все создаём эту реальность, а я сейчас допиваю коктейль. Растворимый шоколад, как перевела Хифер. Холодное какао, если хотите знать моё определение.

Приходится отставить чашку.

Я вспоминаю про то, что комбинат уже года четыре как не работает; вот и отец начинает своё дело, переключившись с рисования концептуальных чанов для горячих, пузырящихся смол, резиновых изделий, штамповочных агрегатов, пристроек к заводской части города. Всё это уже в прошлом. Раньше, когда ты приезжал в этот город, то не спрашивал, где кто работает - все были в заводской части города, и трубы торчали на метров тридцать вверх, коптя близкое облачное небо. Hе, они до сих пор торчат. Их не урезали ни на цветмет, ни на стройматериалы. Только теперь они в потёках. Осень, а потом зима, а потом всё тает, и весна, а затем уж лето - и чернющие влажные полосы с верхушки до основания.

– Мы называем города по предприятиям. Индустрия, - говорю.

Hо здесь совсем другое дело.

Мне необходимо это добавить. Чужак, спросивший меня про мой город. Тусклая лампа в краеведческом музее. Пыль на окнах.

– Когда-то тут был лес, - говорю я.
– И большая деревня. Лес был сосновый и огромный. Люди выходили в него, и рубили деревья. Они сплавляли лес по реке.

Hо так как сосен было очень много, то лесорубы возвращались буквально все в смоле.

Я поглядел на Хифер. Она, конечно, не была в хвойном лесу. Можно было гнать.

А потом, сказал я, лес вырубили до самого последнего деревца. Сейчас пробуют восстановить, у нас лесом называется лесопарк, но ему и сотни лет не будет.

И уж конечно никаких дровосеков. И смолы.

А название осталось.

Ходит и ещё одна легенда, продолжал я, вдохновлённый её вдохновенным молчанием, - будто мужичок из нашей деревни приехал на базар, чтобы купить то, что нужно - гостинцы и всё прочее. Он был лесоруб, и смола покрывала его ладони. Поэтому когда он попробовал расплатиться, монеты прилипли к ладоням, а ему самому сказали: "Hу ты и смоль!"

А уж совсем потом, когда была перепись населения, и деревням давали общие фамилии, кто-то, узнав, что на очереди Смолино, сказал: "Смоляное место, был я там..."

Так у нас появились рода Смоляновых и Смольских.

Хифер улыбалась; она восхищалась знанием родного края. Я дал её фальшивое утешение, и она приняла его.

– Теперь я знать, почему они называть Смолино. А как раньше они её называть?

Я уж выдохся и только пожал плечами. Кто знает.

6. Клей

Всё начиналось с каравеллы шоколадного цвета, с тёмной коробки с ломкой пластмассой.