Клим утвердительно кивнул головой.

— Это ясно.

— Так вот, — продолжал Геннадий. — Нам очень важно выявить всех участников преступления, если оно совершается. Конечно, всех — крупных и мелких. А среди мелких участников есть наверняка люди случайные, неопытные, запутавшиеся, которые тем или иным путем были втянуты в преступные махинации. И когда мы заинтересовались такими именно людьми, нам понадобилась ваша помощь, Привалов. Как видите, я говорю с вами очень откровенно. Но командир «особой группы» заслуживает и особого доверия.

Клим смущенно усмехнулся.

— Положим, этого заслуживает каждый в нашей группе.

— Верно. Так вот. Речь сейчас идет об одном человеке, которого вы хорошо знаете. Это Лида Голубкова с вашей фабрики.

При этих словах Клим вздрогнул и с тревогой посмотрел на Геннадия.

— А что с ней?

— Мне кажется, что с ней плохо, Клим, — просто ответил Геннадий, — очень плохо. Вам это не кажется?

Клим ответил не сразу. Лицо его стало суровым, брови сошлись на переносице, между ними залегла глубокая складка.

— Если хотите знать, — медленно проговорил он, — то мне тоже так кажется. Не могу только понять, в чем тут дело.

— Мы разберемся в этом деле, Клим. Можешь нам это доверить, — с особой теплотой сказал Геннадий. — Мы очень осторожно разберемся. Извини меня, но я слыхал, что эта девушка тебе нравится. Верно?

— Это не меняет дела.

— Конечно, не меняет. Но…

— Я все равно скажу все, что знаю, — хмуро и решительно произнес Клим. — Так полагаю, что ей помочь надо. Не конченая она.

— Правильно. Поэтому, мне кажется, ее и должна мучить совесть.

— А думаете, не мучает? Еще как! И вообще жизнь у нее криво пошла. Уж я-то знаю.

— Вот-вот, Клим! Ты и расскажи мне о ее жизни.

Клим долго молчал, пристально глядя в одну точку на полу. Было видно, что нелегко ему приступить к такому рассказу.

Наконец он глубоко вздохнул, потом достал пачку «Прибоя» и неторопливо закурил. Руки его при этом чуть заметно дрожали.

— Ну, что ж. Валяйте, пишите.

— Да нет, я так послушаю.

— Ваше дело. Значит, про Лиду могу сказать вот что.

И опять Клим, в который уже раз за последнее время, должен был ломать себя и внутренне удивляться этому. Разве раньше он стал бы вмешиваться в чьи-то дела, рассказывать, может быть, во вред человеку, правду о нем? И не где-нибудь, а в милиции. Да ни за что! «В чужие дела не привык соваться», — ответил бы он, а про себя еще, может быть, и добавил: «Вам скажи, хлопот потом не оберешься, затаскаете». А сейчас рассказывал он эту правду — подозрительную, трудную, опасную — не о каком-то постороннем человеке, а о самом, может быть, дорогом и желанном — о Лиде. И правда эта могла принести ей большие неприятности. Но Клим был уверен, что только так можно помочь Лиде, только так можно снова вывести ее на честную дорогу.

Клим говорил отрывисто, с плохо сдерживаемой болью. Вся любовь его, все сомнения и надежды — все было в этом рассказе, все незримо стояло за скупыми фактами, которые он сообщал, хотя сам Клим и не замечал этого.

Когда он наконец кончил, Геннадий сказал:

— Да, что и говорить, досталось ей. Много вы тут проглядели, — и, помолчав, спросил: — Вот ты сказал, что задержали ее тогда в проходной. А кто именно задержал?

— Перепелкин, кто же еще!

— Ну, и нашли у нее что-нибудь?

— Не знаю. Не интересовался. Отношения у нас тогда были еще, как бы сказать, не налажены. Думать о ней, и то боялся.

Клим сконфуженно усмехнулся.

— Понятно. Значит, это было в середине ноября. Выходит, месяца два назад?

— Выходит, так.

— За два месяца многое могло случиться, — покачал головой Геннадий. — А вот, между прочим, как к ней начальник ее цеха относится, Жерехова, не знаешь?

— Сначала все придиралась, кричала. Я еще тогда к Лиде в цех заходил. Ну, а сейчас, говорят, утихла. Лида даже вроде в любимицы попала.

— В любимицы? Это интересно…

После ухода Клима Геннадий еще долго сидел за столом, куря одну сигарету за другой.

Что ж, теперь он многое знает о Голубковой. И все-таки оставалось еще что-то неясное. Геннадий все еще не мог решить, как вести разговор с этой девушкой.

Наконец он понял: надо самому увидеть эту Голубкову, и не в кабинете, а в обычной для нее обстановке: среди людей, с которыми она работает, — увидеть такой, какой она бывает каждый день, какой знают ее на фабрике.