— Откуда ты, солдат, знаешь про контрабандистские деревушки? — осведомилась я.

— Я всего два года служу... Служил. И в службу-то я из-за Маннеке подался.

— Маннеке?

— Та девчонка из Ароса. А до того я с ее отцом работал, товары кое-какие возил, на которые в Аросе пошлина больно высокая...

— И он тебе позволил жаться к своей дочке, зная, кто ты? — изумилась я.

— Почему нет-то? Его это вообще не волновало. А вот ее саму и ее мать — весьма. Как-то так.

— Ладно, допустим. А нагнать нас теперь могут?

— Могут. Но мы сойдем с тракта.

Я удивленно посмотрела на него. Святоша... улыбался! Даже не губами, скорее глазами и очень сдержанно, но все же это была улыбка.

— Говорят, наироу нельзя доверять, — сказал он. — Но я рискну. По крайней мере, до Семихолмовья. Как тебя там... Навелин?

Ой, как же давно я не слышала своего имени. И, оказывается, предпочла бы не слышать его и впредь. Как-то слишком уж серьезно оно звучит, честное слово...

— Лучше придумай что-нибудь другое, — сказала я. – Навка, например.

Холодный ветерок, вызывающий мурашки по спине, пропитался терпким, как вино, запахом мокрых листьев. С навеса надо мной плавно тянулись серебряные нити; ливень…

Святоша держал ладонь под темной небесной водой, прислонившись спиной к бочке, на которой сидела я. Я видела, как разбиваются об его руку тяжелые капли. Казалось, что на его ладонь с хрустальным звоном падают усталые звезды.

— Вот ты все это серьезно?

— Да.

— Четыре года прошло, — сердясь, я произнесла слово “четыре” едва ли не по слогам.

— И что с того?

— Неужели тебе нравится чувствовать себя задолжавшим?

— Знаешь...

Святоша убрал руку под навес. Откуда-то справа донеслась крикливая женская брань, хлопнула дверь, выпустив в осеннюю сырость немного желтого лучинного света. Кто-то шмякнулся в грязь. Повозился, роняя хриплые ругательства, побрел куда-то...

— Есть люди, которых я скорее убил бы, чем позволил себе остаться у них в долгу. Ты не в их числе.

— И как долго ты еще будешь пытаться расплатиться? — я ткнула Святошу носком в бок.

— Я не пытаюсь, — возразил он, потирая ушибленное мной место. — Меня это вовсе не тяготит.

— А если бы я все-таки потребовала от тебя выплаты? — съехидничала я. — Что бы ты мне предложил?

Святоша запрокинул голову и расхохотался. Глиняная трубка, висевшая у него на шее, весело трепыхалась в такт смеху.

— А ты попробуй, — посоветовал он, отсмеявшись. — Увидишь.

Я фыркнула и снова пнула его, еще чувствительнее, чем прежде.

— Больно надо.

С тех пор нам часто приходилось удирать от разъяренной стражи – контрабандистов вообще мало кто любит — но так весело не было ни разу. И все же, я страшно не люблю двух вещей: быть должной и быть заимодавцем.

Я спрыгнула с бочки и объявила, что иду спать. Святоша, погрузившийся в свои мысли, забыл пожелать мне спокойной ночи.

Какое-то время я ворочалась на скрипучей лежанке, пытаясь успокоить вихрь воспоминаний. Веселая была тогда зимовка… как, впрочем, и вся моя жизнь. А уж если вспомнить Арэль Фир...

Тут мои мысли потекли по уже проторенному руслу, какое принимали иногда, если мне становилось неспокойно. Конечно, я не боялась возвращения в долину магов — это было бы глупо — но даже теперь, спустя много лет, у меня оставалось множество вопросов. Наироу не обучались на общих основаниях — мы были чем-то вроде эксперимента. И куда исчезали те, кому удалось проявить хотя бы крохи таланта? Может быть, их перемещали в какие-то иные классы? Но почему тогда мы больше никогда не встречали их в школе? Если их отпускали, как меня, то в чем был смысл всего этого?

…Большой осколок зеркала на бечевке, унылое подобие уюта в комнате, пытался отразить меня сквозь пыль и жирные пятна. Я решила помочь ему (а заодно неумехе-хозяину и его ленивой жене), отыскав в комнате тряпку и протерев его. Хотелось причесаться.

Через некоторое время мои старания принесли плоды, и я смогла разглядеть в зеркале свое блеклое и вытянутое отражение. Ничего нового, впрочем, не увидела — все та же худоба, резкие черты и слишком тяжелый подбородок. Все те же криво отрезанные темные волосы. Все те же насмерть перепуганные черные глаза с — о, да, хоть что-то! — типично эльфийским разрезом. Все те же тонкие, угрюмо сжатые губы — и с этим лучше ничего не делать, потому что один зуб у меня сколот, и это не добавляет очарования моей улыбке. Да, грызла орех. Тогда Святоша меня Белкой и прозвал.

Надо сказать, в борделях весьма ценят шлюх-полукровок. Эльфы ведь очень красивы — рослые, статные, яркоглазые и с чертами, гармонии которых само Синее Небо завидует. Мы, полукровки, частенько все это наследуем. Но не я. И, черт возьми, Синее Небо не могло бы благословить меня лучше: красавица в Семихолмовье становится либо чьей-то, либо общей. А меня никто не трогает, потому что друзья завидовать не будут, а зачем иначе женщины нужны?

Я погрузила ладони в стоявшую на колченогом столе плошку с водой, умыла лицо. Опоясала висевшую на мне мешком рубаху широким кожаным поясом с ножнами от охотничьего ножа. В таких деревушках, как Семихолмовье, свой статус нужно подчеркивать сразу — иначе легко нарваться на пренебрежительное и зачастую опасное для жизни отношение “соратников” по тяжелой контрабандистской доле. Народец у нас тут постоянно тасуется — основная масса друг с другом, конечно, знакома хотя бы мельком, но кто-то то и дело пропадает, а кто-то возникает, как гриб после весеннего дождя, поэтому надо быть осторожной. Сквозило прохладой, и я влезла в жилет из оленьей кожи.