— Еще день, и я устроил бы мэтра во дворце и привел бы к нему епископского лекаря, — с досадой произнес пикардиец.

Закончившие работу бегинки принялись выносить тазы и ведра на улицу. Одна из них, чуть помедлив, приблизилась к Ренье. Она была невысокого роста, немолодая и полная, с бледным круглым и благообразным лицом. От нее пахло уксусом — рукава серого платья пропитались им до локтей, и кожа на пухлых руках покраснела и растрескалась. Вид у бегинки был смущенный, но глаза из-под низко опущенного покрывала глядели холодно и ясно.

Она сказала:

— Простите, господа, я слышала ваш разговор. Кажется, через меня Господь желает разрешить ваши трудности.

— Как же, сестра? — спросил Ренье, а Андреас с надеждой поднял голову.

— Меня зовут Хеди Филипсен, моя сестра недавно умерла и оставила мне дом неподалеку, на Монастырской улице. Дом небольшой, кухня да комната, в нем живем мы со служанкой Сарой. Но есть еще пристройка — там сухо и воздух хороший. Лучшего места для больного не найдешь. Если господа не пожалеют полмарки в неделю, я охотно возьму мэтра к себе и стану заботиться о нем.

— Благослови тебя Бог, добрая женщина, — сказал Ренье. — Иного и не нужно. Деньги у тебя будут, но мэтра нужно перенести сейчас, пока его совсем не уморили.

— Если дадите какой угодно залог… — заметила бегинка, но пикардиец тотчас прервал:

— Вот залог, лучше некуда, — сказал он, указав на старика. — Его жизнь тому порукой. Поверь, госпожа Хеди, она для нас драгоценна.

— Господь свидетель, — подумав, согласилась бегинка, — пусть так и будет. Но прежде назовите мне ваши имена.

Пикардиец сказал:

— Я Ренье из Лёвена, это мой брат Андреас, а мэтра зовут Виллем Руфус из Гейдельберга.

— Далеко забрался бедняга, чтобы умереть, — заметила бегинка.

— Не умрет, — возразил Ренье. — И в этом ты ему поможешь.

Он взял старика на руки, как ребенка, и с ним покинул больницу, а госпожа Хеди указывала дорогу.

Дом на Монастырской улице оказался такой, как она сказала: плющ и дикий виноград увивали его стены, а у крыльца рос жасминовый куст. Внутри было пустовато, но чисто; опрятная служанка, похожая на госпожу возрастом и статью, выглянула из кухни и поклонилась им. Вместе с бегинкой они отнесли в пристройку толстый соломенный тюфяк и положили на козлы. Кроме них и прикрытого доской бочонка, здесь ничего не было; повсюду на стенах висели деревянные таблички с цитатами из Священного Писания.

Устроив старика как должно, Ренье вместе с госпожой Хеди вышли во двор. Там он отдал ей свою последнюю серебряную монету и сказал:

— Смотри за ним хорошо, сестра, а мы в долгу не останемся.

— Дева Мария да утешит вас своей милостью, — ответила бегинка. — Молитесь ей о здоровье мэтра, а уж я сделаю все, что нужно.

— Только не пускай к нему цирюльников с их тазами и бритвами.

— По моему опыту, — сказала госпожа Хеди, — пускать кровь более не требуется. Болезнь мэтра вызвана избытком флегмы, а от него хорошо помогает вареный с медом иссоп и сытная мясная пища.

— Брат Андреас лечил мэтра порошком из бычьей желчи, — сказал Ренье, и бегинка кивнула:

— Флегма делает тело холодным и влажным, желчь, напротив, согревает и сушит. Польза тут несомненна.

Пикардиец вернулся в пристройку и увидел, что Виллем Руфус открыл глаза, а Андреас склонился над ним и зовет по имени. Понемногу взгляд старика прояснился, и он узнал обоих.

— В ваших краях говорят: Tanz vor dem Tode ist nicht in der Mode [58] , — сказал ему Ренье. — Но сегодня, мэтр Виллем, вы заставили попрыгать нас.

Старый философ улыбнулся. Госпожа Хеди пощупала его пульс и осталась довольна; она спросила, не чувствует ли он боли в затылке и ребрах, и Виллем покачал головой. Потом она ушла, чтобы приготовить иссопный отвар, а Ренье, пересыпая речь шутками, рассказал старику о том, что случилось. Под конец он произнес с насмешкой:

— Я так расхвалил вас епископу, что теперь не знаю, как быть. Без вашей почтенной персоны он не станет меня слушать, а если станет, что я скажу ему, когда речь зайдет о Делании?

— Я пойду с тобой вместо учителя, — сказал вдруг Андреас.

Ренье взглянул на него, потом на старика и увидел в глазах того глубокую печаль.

— Но почему? — спросил он приятеля. — Разве по правилу Альберта Великого философ не должен избегать связи с князьями?

— Суфлеры приходят к князьям ради выгоды, а я ищу не этого, — ответил Андреас.

— Зачем тогда идешь?

— Это мое дело, — сказал Андреас.

Тут Виллем Руфус сделал знак пикардийцу приблизиться.

— Aufgeschoben ist nicht aufgehoben [59] , — шепнул он, — возьми его с собой.