Так развлекались господа, не обращая внимания на глазеющих горожан.

Ренье и Андреас тоже смотрели на них: первый — с вызовом, второй — со жгучей тоской. Потом философ тронул друга за плечо и сказал:

— Пойдем отсюда.

— Иди один, — ответил пикардиец, — я еще погляжу.

— Без тебя мне нечего делать в коллегии, меня не станут слушать, — возразил Андреас.

— Так возвращайся к мэтру, — нетерпеливо отмахнулся Ренье, — накорми его, дай лекарство, прояви заботу.

— Смеешься, что ли? — сердито спросил Андреас. — У меня нет ни гроша.

— Продай осла, будет, чем заплатить за кров и еду.

— Осел в залоге у хозяина на постоялом дворе.

— Так продай книги, одежду, все, что хочешь! Придумай что-нибудь. Раньше ты был куда сметливей — стоило лишь пожелать, и деньги сами появлялись у тебя в карманах.

— Не прикажешь ли мне просить милостыню? — спросил Андреас.

— Я бы тебе подал, — насмешливо бросил Ренье, не сводя взгляда с всадников.

На миг у Андреаса перехватило дыхание. Гнев и обида едва не заставили его броситься на приятеля с кулаками, но вместо этого он повернулся к нему спиной и зашагал прочь. Помрачневший Ренье проводил его взглядом. Не выдержав, он догнал друга и тронул того за плечо:

— Не сердись, брат, я не хотел тебя обидеть.

— Ты сказал то, что думал, — холодно вымолвил Андреас, сбросив его ладонь с плеча.

— Так и есть, — сказал Ренье. — Взгляни на себя — по виду тебе самое место на паперти. И посмотри на этих бездельников, разряженных, точно павлины: одна пряжка его высочества стоит больше, чем иной мэтр зарабатывает лекциями за месяц. Вот что я думаю: не стоит сейчас идти в коллегию. Из милости учителю, может, и выделят в ней какой-нибудь паршивый угол, темный, воняющий пылью и мочой. Но много ли от этого проку? Мэтру Виллему нужен покой и уход, тебе — место для работы.

— А тебе?.. — спросил Андреас.

— Потерпи, брат, и узнаешь, — ответил пикардиец. — Сейчас я хочу, чтобы все обернулось по-моему: тогда ни ты, ни мэтр Виллем ни в чем не будете нуждаться.

— Что же ты задумал? — спросил Андреас.

Ренье сощурился, словно кот.

— Стану ловить там, где бросают деньги в воду.

— Тут нужна хорошая сеть, — заметил Андреас.

— Она у меня будет. Главное, чтобы рыба была крупной… Ну да есть одна на примете.

— Не пойти ли мне с тобой? — предложил философ.

— Нет, возвращайся к учителю.

Андреас тяжело вздохнул.

— Я знаю тебя, Ренье, ты не остановишься. Но все же думай о том, что делаешь, прежде чем с головой бросаться в реку. Золото ловить не просто, в таком деле расход велик, а что ты можешь поставить, кроме собственной души? Как бы ни вышла тебе боком такая приманка. Но отговаривать тебя не стану. Прошу об одном — если вдруг станешь тонуть, не тяни за собой ни меня, ни учителя.

— Брат мой, ты повис между небом и землей, — сказал Ренье. — По мне, так хуже этого ничего быть не может. Сделай хоть шаг вверх или вниз, прокляни меня или пожелай удачи — увидишь, тебе сразу станет легче.

— Поступай, как знаешь, но меня оставь Божьей воле, — ответил его друг.

— В таком случае расстанемся, ибо меня ждет дьявол, — сказал пикардиец, и они направились каждый своей дорогой.

Быстрым шагом, почти бегом, шел Андреас по улице, давя лежащие на земле цветы. Сердце у него колотилось, как безумное. Гнев на Ренье, утихший было, вновь поднялся и с каждым шагом делался все сильнее. В конце концов Андреасу уже было не справится с раздиравшими его чувствами. У невысокой ограды Hertogintuin он остановился, прижался лбом к шершавому камню и ощутил, как приятный холод проникает сквозь кожу и остужает пылающее лицо. Постепенно его дыхание выровнялось, и шум в ушах стих.

Андреас выпрямился и вошел в сад.

За оградой яркий свет чередовался с пестрой тенью от кустов сирени и жимолости. В пышной зелени белые цветочные гроздья светились, точно фонарики. Бордюры из нарциссов и гиацинтов обрамляли круглые лужайки, в центре которых чуть слышно журчали крохотные родники. Теплый ветер волнами гнал аромат, которым было пропитано все вокруг: и трава, и лужайки, и кусты, и сонные воды пересекавшего сад канала, и даже небо в прозрачных росчерках перистых облаков; все вокруг было безмятежным, сонным, душистым.

Тропинка вывела Андреаса на берег пруда. Там у полуразрушенной каменной беседки, под льняным пологом сидели пять женщин — их головы были непокрыты, корсажи расстегнуты. Перед ними на блестящем серебряном блюде стояли кубки и графин, горкой лежали засахаренные фрукты. Мальчишка-паж в камзоле, зеленом, как молодая трава, лениво перебирал струны испанской гитары; его брат-близнец растянулся у воды, словно ящерица, и без ладу посвистывал на флейте.

Два белых лебедя беззвучно скользили по мутно-коричневой глади пруда, отражаясь в ней, как в выцветшем зеркале.