Те, кто покинул церковь раньше всех (а среди них была Таннеке Сконен, жена сапожника), проходя мимо улицы Суконщиков, разглядели темную фигуру, несущуюся над крышами к городской заставе. Сапожница заметила ее первой: по словам женщины, неизвестный одной рукой легко нес человека; никто не мог обладать таким огромным ростом и такой силой, не говоря уж о том, что людям не дано летать по воздуху, — конечно же, это был дьявол, тащивший в ад Хендрика Зварта.

Подобные вести, расползаясь по городу, немало будоражили людей.

Чтобы пресечь слухи, комендант Ланде в сопровождении священника явился в Черный дом. Там они застали хозяина, почти ослепшего, его сестру, в бреду мечущуюся на постели, и двух испуганных служанок. Хендрик Зварт поклялся спасением души, что крепко спал этой ночью, а старая Грит сказала, что была в церкви вместе с Сессой и видела, как голодарь исчез с церковных хоров. Также она поведала, что, вернувшись, они застали хозяйку забившейся под лестницу и почти без памяти; вдвоем служанки перенесли ее на кровать, и она так до сих пор и не пришла в себя. С хозяевами должен был оставаться их племянник, но его в доме не оказалось. Также пропал его товарищ, гостивший у Звартов — впрочем, последний отыскался быстро: еще утром общинные стражники вытащили его, пьяного, из мусорной кучи и, приняв за бродягу, отвели в городскую тюрьму.

Комендант и священник пребывали в нерешительности: подозрительной казалась внезапная болезнь госпожи Мины, но более всего их смущал то, что в ее бессвязных выкриках часто поминалось имя нечистого.

Между тем, на улице собралась толпа, и люди, волнуясь, спрашивали друг друга, когда же Господь избавит Ланде от чертовой метки (так они называли Черный дом)? И многие говорили, что в скором времени это непременно случится.

Комендант вышел и велел всем расходиться; но потом он распорядился позвать лекаря и повитуху, чтобы они осмотрели госпожу Мину и выяснили, нет ли на ее теле каких знаков и не подвергалась ли она насилию.

Повитуха, вдова Статерс не нашла на теле женщины ни синяков, ни ссадин, ни шишек, ни царапин; только на ее ладонях были чуть заметные следы, словно она сжала кулаки с такой силой, что ногти впились в кожу.

Лекарь же заявил, что по некоторым признакам болезнь госпожи Мины следует объяснить расстройством души, а не тела — perturbatio animi, non corporis. И Грит сказала, что хозяйка больна от беспокойства за брата.

Комендант вернулся в ратушу, где уже собрался городской совет; там он поведал, что видел и слышал в Черном доме. Никто из бюргеров не желал обвинять в чем-либо Хендрика Зварта, но эшевен Николас ван Эйде сказал, что, если не принять меры, следует опасаться народных волнений; он же напомнил старшинам о том, что случилось в год смерти великого герцога Карла — тогда холодным зимним утром ремесленники из предместий с камнями и палками в руках ворвались в город, крича, что впредь они не намерены сносить притеснения от бюргеров. Комендант подтвердил его слова, а священник добавил, что подобные дела следует передавать в ведение духовного суда.

И совет принял решение известить каноника, дабы он решил дело по собственному разумению и, если возникнет необходимость, доложил обо всем епископу и членам капитула. О решении в тот же день было объявлено на городской площади.

Люди ждали, а в Черном доме Грит и Сесса ухаживали за больными хозяевами и молились об их выздоровлении.

Молодая служанка медленно спустилась по лестнице, потирая ноющую спину. Внизу она увидела таз с грязной водой, оставленный старухой, наклонилась, чтобы взять его и вынести, и не смогла удержаться от вздоха — так сильно стрельнуло в поясницу. День выдался нелегкий, а госпожа Мина так и не пришла в себя: когда она металась в припадке, невзирая на ее хрупкость, женщину невозможно было удержать; микстура аптекаря на нее не действовала. Сейчас брат и сестра спали, обессилев от страданий, при них находились старая Грит и сиделка, присланная Симоном ван Хорстом. Однако последняя ни за что не желала ночевать в проклятом доме и вскоре должна была уйти; и Сесса с тоской думала о ночных часах, растягивающихся в вечность, когда вокруг мрак и холод, а рядом бьется несчастная душа, охваченная безумием.

Девушка прошла в кухню. Внезапно голова ее закружилась и в глазах потемнело; таз упал на пол, вода расплескалась. Опомнившись, Сесса принялась наводить порядок, но за что бы она ни бралась, все валилось у нее из рук — кухня, всегда бывшая для девушки прибежищем, вдруг стала чужой, холодной и страшной, предметы, давно и хорошо знакомые, обрели угрожающие очертания.

Жизнь в Черном доме нельзя было назвать легкой; один за другим тянулись однообразные дни, наполненные работой и брюзжанием старой Грит — правда, работалось здесь не хуже и не лучше, чем в других домах. Редко предоставлялась возможность куда-нибудь выйти, но это не слишком расстраивало девушку. На кухне, да еще в пристройке за домом, где помещалась прачечная, она чувствовала себя настолько свободной, насколько это вообще было возможно.

Нижний этаж, кухня и прачечная находились в полном ее ведении — это была ее вотчина, ее маленькое королевство. Подданные, пузатые горшки и котлы, стояли в ряд, сияя начищенными до блеска боками; соусники и сковородки составляли почетный караул; место перед очагом, всегда аккуратно выметенное, было лобным местом, а жаровня — ратушей. Торговая палата расположилась на полке с кружками, откуда ее купцы, наполненные до краев, отправлялись в странствие по неведомым землям хозяйских покоев и куда потом возвращались, опустошенные, терпеливо снося головомойку, которую Сесса устраивала им в чане с водой. Посудный шкаф был сокровищницей, а два больших деревянных ларя, Фалле и Моа (как она их окрестила) — неприступными замками, в которые ни один враг не смел сунуть носа, и каждый вечер Сесса лично расставляла караулы — несколько мышеловок с превосходными тугими пружинами. По праздникам над кухонным королевством поднималось райское благоуханье, в котором аромат жареного мяса смешивался с запахами гвоздики и имбиря. Пивной бочонок, важный, как епископ, начинал проповедь, тонувшую в веселом шипении и бульканье, но куда более приятную для людского уха, чем те, что произносятся с церковной кафедры.

Воображение расцвечивало окружающий мир, благодаря ему жизнь казалась не такой скучной и монотонной. Еще был Йоос, славный, добрый друг, встречи с которым совсем недавно приносили девушке радость… Где же это теперь? Почему все вдруг ушло? Как случилось, что в душу въелась безжалостная тоска, а в сердце поселился страх?

Прижав руки к груди, Сесса опустилась на пол перед очагом; так она сидела до тех пор, пока в кухне не стало темно.

Огонь еле теплился. Девушка совсем закоченела, но не замечала этого — мысли ее блуждали далеко. Перед глазами стоял образ, уже не раз являвшийся ей во сне: окутанный золотистым сиянием, он излучал свет, будто ангел Господень, но сам скрывался в тени. Она любовалась им, как иконой в церкви, восторженно, со сладостным замиранием сердца, пока не отдавала себе отчета в том, кто же стоит перед ней. Но, внезапно разглядев лицо призрака, девушка ощутила смущение и растерянность — ее собственная душа раскрылась перед ней, и увиденное вызвало испуг и смятение.