Чтобы облегчить Палычу жизнь, я тоже приходила на кухню, устраивалась чистить картошку. Мы беседовали. Я, как могла, производила на своего надзирателя положительное впечатление. До такой степени положительное, что Палыч, иной раз, переходил на запретные темы:

— Ты действительно видишь цифры в цвете? — спрашивал он.

— Действительно.

— Ну, и какого цвета четверка?

— Зеленого.

— А восьмерка?

— Бурая.

Он хмыкнул.

— Мне, допустим, кажется, что голубая.

— Правильно. Это ваш «ключ», а то — мой. Они и должны быть разными.

Палыч переварил информацию, но, как мне показалось, понимания не достиг.

— А бывают предметы, которые не вызывают у тебя побочных ассоциаций?

— Бывают, — ответила я. — Это искусственные, незаконченные вещи. Например, доска, которую вы разметили для резки. Я не знаю вашего замысла, и этот предмет выпадает из ассоциативного порядка.

— Вот, например, деталь от какой-нибудь машины. Ты можешь сказать, от какой именно машины?

— В одном случае из пяти я могу представить, как выглядит целый агрегат. Если деталь когда-то в нем работала, она хранит в себе матрицу целого предмета.

— Да что ты говоришь? — удивился он. — Я, например, в трех случаях из пяти могу представить… Но все равно, интересно. Ты же не имеешь дело с техникой. Откуда берется такой опыт на пустом месте?

— Это не опыт, — ответила я.

— Тогда что же?

— Не знаю.

— Ты скажи, почему этим приемам нельзя научить нормального человека?

— Вега говорит, что люди слишком привязаны к устойчивым ассоциациям, а если отвязываются, то попадают в дурдом.

— А ты научишься отвязываться безопасно?

— Попытаюсь.

— Гляди-ка! По крайней мере, в отличие от Андрея, ты не производишь впечатления шизофреника.

— Алена так не считает, — ответила я.

— Алена за тебя беспокоится.

Палыч включил дрель и лишил меня возможность уточнить кое-что про Андрея. Чем больше мне хотелось кое-что уточнить, тем сильнее рычала дрель. Чем терпеливее я дожидалась тишины, тем больше отверстий требовалось просверлить в изделии. В конце концов, мне пришлось понять, что этот процесс фатален, и смириться с тем, что еще не настало время.

Миша вернулся в начале мая, как раз ко Дню Победы, полный здорового оптимизма. Он готов был окунуться в земную жизнь, но шеф вызвал его к себе и испортил настроение. Я наблюдала сквозь стекло, как мой товарищ угасал на глазах, косо поглядывая в мою сторону.

— Теперь уже все в порядке, — успокоила его я. — Не знаю, что он тебе наговорил…

— Велел тебя за «чердак» придерживать, — ответил Миша. — Короче, с этой минуты слушаешься только меня.

Если раньше Миша Галкин посещал меня чуть чаще, чем положено близкому другу и чуть реже, чем законному супругу, то теперь его участие в моей жизни перевалило все допустимые границы:

— Что за дерьмо плещется у тебя в джакузи?

— Хартианский плащ.

— А чего гарью воняет?

— Я срезала горелую ткань, но еще не выбросила.

— А почему оно там шевелится?

— Стирается, потому что…

— Почему не в стиральной машине?

— Потому что не влезло.

— Так надо было накидать порошка, прежде чем включать гидромассаж.

— Уже давно накидала.

— Мало. Оно не пенится.

— Не пенится, потому что порошок такой. Послушай, Миша…

— Я несу за тебя ответственность.

— То, что я стираю плащ в джакузи, выглядит, как неадекватное поведение?

— Еще как…

— Значит, держать в шкафу грязную одежду, это нормально.

— Поехали завтра в Нью-Йорк, Джаггера живого слушать? — неожиданно предложил он.

— Кого?

— Ага! Не знать, кто такой Джаггер это уже тяжелая форма психического расстройства.

— Я предпочитаю советскую эстраду.

— Так я и знал! — воскликнул Миша. — Безнадежный случай. Если еще скажешь, что тащишься от «Ласкового мая», я немедленно позвоню в психушку.

Именно это я собиралась сказать, но в последний момент побоялась. Мало того, что Миша контролировал меня неотступно, от подъема до отбоя, он еще и работать устроился через мой маломощный компьютер. Натащил в модуль своих приставок, воткнул в порты неизвестные мне приборы, парализовал своей деятельность доступ в городскую телефонную сеть, и лишил меня возможности смотреть телевизор. От его аппаратуры «мялась» картинка, как будто в комнате работала сотня электродрелей.

Кроме того, что он лишил меня многих бытовых удобств, включая рабочее место, он еще наблюдал мои перемещения по модулю, и выражал недовольство, если я уходила далеко в сад ухаживать за насаждениями Индера. Избежать его бдительного ока я могла только в ванной комнате, опустив жалюзи. И то ненадолго. Спустя час Миша начинал стучать в стекло, требовать аудиенции. Все равно, я являла собой дисциплинированного пациента санатория строгого режима. С утра плавала в бассейне, днем читала книжки, к вечеру готовила что-нибудь из Мишиных любимых блюд, и мы устраивались пировать в саду.