Эйзенхауэр наблюдал за ходом выборов из своей резиденции в нью-йоркском отеле «Коммодор». В половине второго ночи 5 ноября, когда стало ясно, что он победил, он выслушал по телефону поздравление Стивенсона и собирался отправиться спать. К нему, однако, подошла Клэр Люс, супруга журнального магната, его рьяная сторонница, которая активно участвовала в предвыборной кампании, заявив: «Я знаю, господин президент, как вы устали. Но есть одна вещь, которую вы должны сделать». Дуайт последовал ее совету — позвонил 78-летнему предыдущему президенту-республиканцу Герберту Гуверу, покинувшему пост 20 лет назад. Почтительным разговором с Гувером Дуайт продемонстрировал верность республиканской традиции и уважение к старшему поколению{542}.

Наутро, когда Дуайт и Мейми собирались отправиться к себе домой в район Морнингсайд-Хайтс, они в первый момент удивились, что с ними в автомобиль садятся совершенно незнакомые люди. Лишь через мгновение Эйзенхауэр сообразил, что теперь является национальным достоянием, которое следует охранять самым тщательным образом, а севшие рядом с ним чужаки — агенты секретной службы. Дуайт Эйзенхауэр стал президентом Соединенных Штатов Америки.

На протяжении нескольких дней Эйзенхауэр получил огромное количество поздравлений от глав государств и правительств, политических и общественных деятелей и работников искусства, множества рядовых граждан США и всего мира. Единственное крупное государство, которое не откликнулось на результаты выборов, — СССР.

Перед выборами советская пропаганда всячески ругала Эйзенхауэра, называла его поджигателем войны, ссылаясь на тезис об «освобождении» стран Восточной Европы.

Незадолго до выборов на приеме в польском посольстве в Вашингтоне видный журналист, корреспондент газеты «Нью-Йорк таймс» Джеймс Рестон спросил посла Йозефа Виневича, может ли тот по своим каналам узнать, какова будет реакция Сталина, если победит Эйзенхауэр. Вскоре Рестону сообщили ответ руководителя СССР: «Избрание генерала Эйзенхауэра будет равносильно победе на выборах в Германии генерала Шляйхера». Рестон хорошо знал, что Шляйхер был непосредственным предшественником Гитлера на посту рейхсканцлера. Журналист позвонил польскому послу и попросил передать в Москву: «В Америке это невозможно. Здесь никогда не будет фашизма»{543}.

Сразу после объявления результатов голосования выборщиков Рестон написал письмо в посольство СССР в Вашингтоне, в котором содержалась просьба к главе советского правительства дать ответы на вопросы в связи с избранием Эйзенхауэра: «1. В момент наступления Нового года и прихода новой администрации США придерживаетесь ли Вы еще своего убеждения, что Советский Союз и США смогут в предстоящие годы жить мирно? 2. Где, по Вашему мнению, источники современного международного напряжения? 3. Будете ли Вы приветствовать дипломатические переговоры с представителями новой администрации Эйзенхауэра для рассмотрения возможности встречи между Вами и генералом Эйзенхауэром по вопросу об ослаблении международной напряженности и с целью положить конец войне в Корее?»

Ответ Сталина поступил сравнительно быстро. Он был датирован 21 декабря — днем рождения Сталина, что могло служить хорошим предзнаменованием. Вопросы, правда, были несколько отредактированы. Общая тональность ответов Сталина была достаточно мирной: «Я продолжаю верить, что войну между Соединенными Штатами Америки и Советским Союзом нельзя считать неизбежной, что наши страны могут и впредь жить в мире». На третий вопрос журналиста Сталин ответил кратко: «Я отношусь к такому предложению положительно» и «Я согласен сотрудничать, так как СССР заинтересован в ликвидации войны в Корее»{544}.

Публикация ответов Сталина вызвала многочисленные отклики в американской печати и официальных кругах Вашингтона. Будущий госсекретарь Даллес, поговорив с Эйзенхауэром, заявил: «Если это означает, что у господина Сталина имеются конкретные предложения для нового правительства после того, как оно приступит к исполнению своих обязанностей, он может быть уверен, что они будут встречены серьезно и сочувственно». «Нью-Йорк таймс» напечатала интервью Рестона на первой полосе, сопроводив его портретом Сталина{545}.

Так что, по крайней мере внешне, создавалось впечатление, что существует надежда на улучшение советско-американских отношений. В то же время ни сам Эйзенхауэр, ни ответственные представители его администрации никак не прореагировали на заявление Сталина о возможности встречи. По всей видимости, Эйзенхауэр был убежден, что в действительности Сталин не собирается встречаться ни с ним, ни с другими западными лидерами, что его ответ лишь маскирует наращивание советских военных усилий. Известный журналист Луис Фишер высказал в газете «Таймс геральд» мнение, что готовность Сталина встретиться с Эйзенхауэром для обсуждения мировых проблем, включая урегулирование в Корее, «была встречена вчера в официальных кругах либо холодным молчанием, либо крайне скептически»{546}.

В это время в СССР разворачивалось «дело врачей», обвиненных во вредительстве, убийстве партийных руководителей и шпионаже в пользу Запада{547}. Эйзенхауэр выступил с официальным заявлением, решительно отвергая существование каких-либо связей арестованных с американскими государственными службами{548}.

Сверхдержавы вступали в новый этап гонки вооружений. 12 августа 1953 года на Семипалатинском полигоне был произведен первый испытательный взрыв термоядерного оружия — водородной бомбы в 400 килотонн (в 20 раз мощнее атомных бомб, сброшенных на японские города), а 1 ноября на атолле Эниветок в Тихом океане была взорвана первая американская водородная бомба еще большей мощности (в 150 раз мощнее атомных бомб 1945 года). Американский арсенал атомных бомб быстро пополнялся: по приказу Трумэна ежедневно создавался один ядерный заряд. К началу 1950-х годов был накоплен такой ядерный боезапас, который превышал взрывчатую силу всего оружия, использованного всеми участниками Второй мировой войны. В суммарной мощности ядерного оружия СССР сильно отставал от США, хотя американская пресса, разжигая военную истерию, уверяла в обратном.