Неоконченные споры
вернуться

Слуцкий Борис Абрамович
Шрифт:

Обгон

А. Межирову

Обгоняйте, и да будете обгоняемы! Скидай доспех! Добывай успех! Поэзия не только езда в незнаемое, но также снег, засыпающий бег. Вот победитель идет вперед, вот побежденный, тихий, поникший, словно погибший, медленно в раздевалку бредет. Сыплется снег, но бег продолжается. Сыплется снег, метель разражается. Сыплется, сыплется снег, снег, снег, но продолжается бег, бег, бег. Снег засыпает белыми тоннами всех — победителей с побежденными, скорость с дорожкой беговой и чемпиона с — вперед! — головой!

Вера на слово

Вот я спрошу любого прохожего, самого что ни на есть непригожего, прямо спрошу: «Который час?» — «Восемь!» — он честно ответит тотчас. Как же не верить, если он говорит? Как же не верить людскому слову, слову, в котором и метр, и ритм, слову, в котором и суть, и основа? Нет! Фонетическая безупречность правду факта сулит всегда. Если не так, то вечность — не вечность, счастье — не счастье, беда — не беда. Ложь — неестественна. Лесть — неграмматична и бесчеловечна. А исключенья, конечно, есть. Есть, говорю, исключенья, конечно. Но, исключая все исключенья, с ходу их все отметая подряд, чувствую к слову людскому влеченье. На слово верю, когда говорят.

Любовь к старикам

Я любил стариков и любви не скрывал. Я рассказов их длительных не прерывал, понимая, что витиеватая фраза — не для красного, остренького словца, для того, чтобы высказать всю, до конца, жизнь, чтоб всю ее сформулировать сразу. Понимавшие все, до конца, старики, понимая любовь мою к ним, не скрывали из столбцов и из свитков своих ни строки: то, что сам я в те годы узнал бы едва ли. Я вопросом благодарил за ответ, и катящиеся, словно камни по склону, останавливались, вслушивались благосклонно и давали совет.

Захарова ко мне!

Шестнадцать лет на станции живу у опоясывающей Москву дороги, и пятнадцать лет ночами пытались все Захарова найти. По звукоусилительной сети пятнадцать лет: «Захарова!» — кричали. Я прежде обижался, но привык, что на путях железных и прямых к Захарову диспетчер'a взывают. Днем не слыхать. Но только кончен день, журят, стыдят и обличают лень, для спешных объяснений вызывают. Как вечереет, с Захаровым беда! А я его не видел никогда, но без труда воображу, представлю, как слышит он: «Захарова ко мне!», как он ругается и в стороне бредет фигура четкая, простая. Пятнадцать лет кричали, а потом замолкли. О Захарове о том примерно год ни слуху и ни духу. Исправился? На пенсию ушел? Работу поспокойнее нашел? Не избежал смертельного недуга? Как хочется, чтоб он был жив и здрав, захаровский чтобы тревожил нрав в ином краю диспетчера иного. А если он на пенсии давно — пускай играет в парке в домино и слышит: «Прозевал Захаров снова!»

Наглядная судьба

Мотается по универмагу потерянное дитя. Еще о розыске бумагу не объявляли. Миг спустя объявят, мать уже диктует директору набор примет, а ветер горя дует, дует, идет решительный момент. Засматривает тете каждой в лицо: не та, не та, не та! — с отчаянной и горькой жаждой. О, роковая пустота! Замотаны платочком ушки, чернеет родинка у ней: гремят приметы той девчушки над этажами все сильней. Сейчас ее найдут, признают, за ручку к маме отведут и зацелуют, заругают. Сейчас ее найдут, найдут! Быть может, ей и не придется столкнуться больше никогда с судьбой, что на глазах прядется: нагая, наглая беда.

Воронье перо справедливости

Не хочется быть справедливым, а надо! С вороньим отливом, нечерным, скорей нефтяным, перо справедливость роняет и всех, как казарма, равняет — гиганта с любым остальным. Перо из травы выпирает, из чистой зеленой травы, и лично тебя выбирает из восьмимиллионной Москвы. Не хочется. Думалось, давность твоим порываньям прошла. Однако жестокая данность тебя настигает — пера! Тебе справедливость сронила, тебя изо всех избрала! И вдруг появляется сила на все. На слова и дела.

Быть хорошим товарищем

Это все отпадает — талант и удача, величавое выраженье лица. Остается одна небольшая задача: быть хорошим товарищем. До конца. Производство на пенсию отпустило. Руководство ошибки охотно простило. Ни обязанности, ни привязанности не имеют былой неотвязности. Но какими удачами ни отоваришься, как устроиться ни сумеешь в судьбе, — то по школе товарищи, то по фронту товарищи временами напомнят тебе о себе. По какому-то праву бессрочному правы, то ли помощи требуя, то ли любви, школьников выплывают из Леты оравы и настойчиво требуют: «Позови!» Не забудь! Они требуют, и не забудешь, если только хорошим товарищем будешь.

Одногодки

Долго жили, быстро умирали, но себя ничем не замарали. Майки были белые. Трусы — черные. Плечи — солнышком копченные. Подростковые усы. Брюки были в клетку и полоску, а рубашки, как снега, белы. До зеркального натерты лоску туфли. Цвета мглы. А потом — солдатские цвета, хаки выцветшая простота, поле с зеленью живою, солнышко над головою. Все, что могут получить народы у истории и у природы, получили: зной, что жег до слез, ознобляющий до слез мороз. Как была природа нелегка! Как была история сурова! Как хватали ветры за бока от сугроба до сугроба! Тем не менее все, что смогли, сделали. Смогли же много, много. С песнею солдатской, в ногу поле жизни перешли. До сих пор возвышенно и гордо, тоном дикой простоты, спрашивают: — Ты с какого года? — Я с такого же, как ты!