— Так-то вот оно, — говорит папа. — Не слишком весело, да?

Взвесил противогаз на руке, вспоминая.

— Тогда у каждой божьей живой души была такая штука, — говорит. — У молодых и старых, больших и маленьких. Без нее никуда ни ногой. Мы тогда жили в постоянном страхе. Когда они явятся? Что с нами сделают? Но ничего не происходило, и мы помаленьку привыкли. И тут они вдруг явились и начали сбрасывать на нас бомбы. Правда, газом не травили. До этого не дошло. До самого страшного.

Папа отложил противогаз и придвинул альбом поближе. Начал переворачивать страницы — и тут я сообразил, что уже видел этот альбом много лет назад.

— Сколько уже собираюсь навести тут порядок, — проворчал папа. — А то вон до чего оно тут все дошло.

Фотографии повылезали из гнезд. Вываливались наружу. Все до одной черно-белые. Все выцветшие. Вот мой папа, совсем маленький, на берегу, в шортах, резиновых сапогах, какой-то куртенке, а рядом скачет здоровенная псина. Вот он с отцом Джозефа Коннора, оба стоят на коленях рядом с дымящим костром среди сосен, в руках луки и стрелы, в волосах — чаячьи перья. Вот он с папой Айлсы, уже постарше, тощий, будто оголодавший; сидит среди каменистых заливчиков, курит.

— Это все не то, — сказал он и стал дальше переворачивать страницы, пока снова не дошло до него, в военной форме: показывает фотографу большой палец, а за спиной у него джунгли, а с неба бьет бирманское солнце.

Папа вздохнул.

— Этот снимок сделал Джеки Мар из Шилдса, — говорит. — В тот же день бедняга получил снайперскую пулю в сердце. Да уж… — Он перевернул страницу, ухмыльнулся. — Вот, глянь-ка, сын.

Я глянул — и вспомнил, что эти видел тоже: заклинатель играет на дудочке, а из корзины у его ног поднимается кобра; голый мальчонка карабкается по веревке, будто спасаясь от сгрудившихся солдат, — а веревка не пойми за что держится, будто за воздух; старик в тюрбане лежит на гвоздях на каком-то знойном рынке; а потом еще дикарь с физиономией, размалеванной в полоску, — так и таращится в объектив, а в одну щеку у него воткнут меч и выходит из другой.

— Прямо как Макналти! — говорю.

— Угу. Прямо как Макналти. В те денечки много их там таких ошивалось. Факиры, задиры и маги. Дервиши и недоумки. Чудотворцы. Они нам встречались на базарах, у дорог, у границы. Может, это военная катавасия всех их сорвала с места. А может, были среди них и такие, которые действительно понимали в волшебстве и умели творить настоящие чудеса. А всякие бедняги вроде Макналти сидели у их ног, пока солнце палило, и пули визжали, и штыки звенели, и бомбы падали, и солнце сияло, и кожа сгорала, и мозги плавились, и сердца вдребезги. Вот откуда взялся этот Макналти, сын. Из страшных-страшных времен еще до твоего рождения, из времен этой проклятой войны, так ее.

Он открыл окно, закурил.

— И я тоже там был, — говорит. — Для человека моих лет все это было совсем недавно, и по ходу все мы там маленько свихнулись и маленько потухли, и у каждого от сердца откололся хоть кусочек.

Он выпустил дым в воздух над дорогой. Вытянул руку, погладил меня по щеке.

— Тебе это все, небось, древностью кажется, — говорит.

— Да, — ответил я, да так оно и было: что-то очень давнее, очень далекое.

Смеркалось. Я зажег лампочку из Лурда. Посмотрел на черно-белых мальчишек на пляже и среди сосен, на чародеев. Фотографии казались окошками, выходившими в какие-то давние края. А папа мой побывал там. Он прочел мои мысли.

— У тебя жизнь будет другая, — сказал он. — Ты можешь делать что хочешь. Ехать куда хочешь. Весь мир — твой. Тебе повезло, ты свободен.

Мы оба посмотрели в небо.

— Вот только бы войны не было, — сказал папа. — Только бы не начался заново этот идиотизм.

Я сунул руку в карман, дотронулся до расколотого сердечка.

«Господи, прошу тебя, — сказал я про себя, — пусть больше не будет бомб, не будет войн».

— Господи, прошу тебя, — сказал папа. Убрал противогаз обратно в коробку, дотронулся до Марииного венца, потом обнял меня за плечи. — Не допустят люди такой глупости. По новой — не допустят.

Мы чуть не столкнулись за пляжным кафе. Я-то искал Джозефа. Чуть не впилились друг в друга, он едва успел отклониться. Глянул на меня, потом опустил глаза.

— А, — говорит. — Это ты.

— Я.

Он двинулся было дальше.

— Джозеф — нормальный парень, — выпалил я.

— Да что ты?

— Просто любит показать свою силу.

— Или глупость, — пробормотал он.

Я шагнул поближе:

— Это ты о чем?

Он пожал плечами:

— Да так.

И опять двинулся было дальше.

— Мы с тобой будем учиться в одной школе, — говорю.

— Да что ты?

— Угу. Да.

— В «Святом сердце».

— Да.

Он постучал носком по стене кафе, вытряхивая из сандалий песок и угольки.

— Меня Бобби звать, — говорю. — Роберт.

— Правда? — говорит.

— Да. А тебя — Дэниел.

Он закатил глаза.

— Спасибо, что просветил, — говорит.

— Я вон там живу. Вон в том доме.

— Вон в том?

— Да.