Остальные – слушали тоже. Как умели. Уж как получалось.

И пластинка остановилась. И закончилась музыка вдруг.

Ерофеев сидел, задумавшись. Отрешённость в нём замечалась.

Остальные – были взволнованы. Стал теснее дружеский круг.

И сказал я тогда Холину:

– Игорь Сергеевич! Вы почитайте нам тоже стихи. Не часто вы этим балуете нашу богемную публику. В кои-то веки ещё доведётся чтение ваше услышать!..

И Холин тогда прочитал:

– Вот сосед мой, как собака: слово скажешь – лезет в драку. Проживаю я в бараке. Он – в сарае у барака.

И Холин всем пояснил:

– Написано это, братцы, ещё в пятьдесят втором году. Моё давнее, первое удачное стихотворение. С него-то всё и началось.

И ещё прочитал нам Холин:

– Познакомились у Таганского метро. Ночевал у неё дома. Он – санитар похоронного бюро. Она – медсестра родильного дома.

Довлатов спросил меня, потихоньку, чтобы не слышали остальные:

– Это стихи?

И сказал я ему, тоже тихо:

– Да, Сергей. Такие стихи.

– Буду знать, – подытожил Довлатов, – что бывают не только привычные, но ещё и такие стихи.

– Да, бывают! – сказал задиристо, услыхав его резюме чутким ухом, Генрих Сапгир. – Да бывают. И есть, представь. Существуют. Не только Бродский.

И Довлатов сказал примирительно:

– Вот! Название прямо – для книги. Я запомню: «Не только Бродский».

Холин пристально посмотрел на Сергея из-под очков – и сказал замогильным голосом:

– Разрешаю: «Не только Холин».

– Разумеется, можно и так! – закивал головой Довлатов.

– Ну а может, «Не только Сапгир», – закурив, сказал Леонард.

– Или, может, «Не только Губанов», – улыбнулся в усы Сапгир.

– Предлагаю: «Не только Алейников», – отчеканил, включаясь, Холин.

– Можно так: «Не только Довлатов», – почему-то сказал Губанов.

– Или так: «Не только Данильцев», – вмиг продолжил игру Сапгир.

– Или так вот: «Не только… – Холин выпил водки глоток, закусил и потом сказал: – …Ерофеев».

– Предлагаю: «Не только Пятницкий», – поднимая стакан с портвейном, обратился ко всем Беленок.

– Можно так: «Не только… – Сапгир пригубил коньяку, сощурился и сказал потом: – …Беленок».

– Нет, уж лучше: «Не только Зверев», – подал голос тогда Ерофеев.

И сказал я:

– Вон сколько «не только». Ворошилов, к примеру. Яковлев. И, конечно же, Величанский.

И промолвил Володя Пятницкий лаконично:

– «Не только все»!

Это всем почему-то понравилось.

Тут же выпили. И закусили.

Настроение было у всех превосходным. Шёл пир наш осенний, как и всё на свете, пожалуй, как и время, своим чередом. Пир прощания? Или встречи? Пир так пир. Уж такой, как есть. Был какой-то в нём зов, замечу. И ещё – о грядущем весть.

И сказал я тогда Леонарду:

– Почитай, дружище, стихи! Ты читаешь их слишком редко. Повод есть сейчас почитать.

И тогда Леонард прочитал:

– Про старинные страданья просто странно не стараться, просто странно, не зардевшись, простоять, как перст безгрешный, среди моря и стенанья, надо выковать призванье, про старинные страданья прокричать. О, мой друг любезный, Анна! Лучше б не было дивана, лучше б не было гаданья, наполнялась долго ванна, наполнялась полно ваша, переполнилась всё ж чаша. Выключай. Про старинные страданья просто странно не стараться, просто странно и нездешне простонать напев сердешный, прокричать сорокой вешней про старинные страданья, просто странно, в одеяле закатавшись, не загрезить. Я не мог тебя зарезать. Прочь диваны, ванны! Крезом восседаю на берёзе, рассуждаю на морозе про старинные страданья. Просто страшно.

И ещё Леонард прочитал:

– Люди, опять и опять воскрешающие, ваши глаза я коплю, как крестьянка лучины ниткой вяжет в пучок! В этом затасканном мире одно остаётся – верить в себя, и одна лишь обязанность жёсткая – не порочить имени своего.

– Поистине так! – сказал, обращаясь ко всем, Довлатов, – остаётся нам – верить в себя. И одна лишь обязанность жёсткая, – тут Довлатов повысил голос, – не порочить, – он встал и закончил, – имени своего.

Получилось довольно торжественно.

Все задумчиво помолчали.

А потом, наполнив стаканы, поднялись – и решительно выпили.

Почему-то почти у всех повлажнели слегка глаза.

Вечер был исполнен значения. Высочайшего? Глубочайшего?

Мы не знали – какого именно. Мы не ведали – что и как.

Но казалось мне – дуновение уловил я чего-то легчайшего.

Света вспышку. Звук возрастающий. Не от речи ли верный знак?

И Довлатов сказал мне:

– Володя! Почитай свою новую вещь. Ту, что ночью ты мне читал. «Возвращение на Итаку».