Сунув кинжал в ножны, Жан несколькими сильными пощечинами привел в чувство Пьера.

— Идем, сын, — приказал он, подавая ему мушкет. — Нельзя ее отпускать.

Пьер оцепенело последовал за отцом, больше спотыкался, чем шел, но Жан не обращал внимания на состояние сына. Он неотступно прорывался через колючки, которые рвали его платье и царапали кожу, перепрыгивал через камни, ветки били его по лицу, оставляя красные рубцы. Казалось, весь лес сплотился против него, намереваясь защитить бестию от исполненных решимости охотников.

Деревья немного расступились. Отец и сын вышли по другую сторону леса, но не нашли никаких следов оборотня.

— Мы проскочили мимо нее, — бессильно выдохнул Пьер.

Жан стер со лба пот, который жег ему глаза, и уставился на лес.

— Тогда нам нужно назад.

С той же убийственной скоростью они проделали обратный путь, обшаривая глазами землю в надежде найти следы твари.

Задержав дыхание, чтобы не выдать себя, Малески дал неизвестному нападавшему пройти мимо. Лишь когда тот прошел в каких-то двух шагах от него, он поднял заряженный пистолет Пьера, прицелился в затылок и спустил курок.

Дыра, какую проделала пуля, была маленькой, но человек упал замертво.

Осторожно перекатившись на спину, Малески оперся спиной о ствол и скорее всполз, чем поднялся ноги. Подтянул к себе пустой мушкет. Собственно говоря, он хотел убить луп-гару, а не сражаться с подручными его святейшества. Стиснув зубы, он осторожно заложил в оба ствола порох и пули, боль в раненом плече усиливалась.

Он как раз закончил, когда поблизости раздалось злобное рычание.

Малески тут же обернулся, нацеливая мушкет туда, откуда послышался звук. Вот она! Он увидел бестию, которая скорчилась в каких-то шести шагах от него, изготовившись к прыжку.

На сей раз он не повторил собственной оплошности, не заглянул в горящие красным, парализующие глаза, а сосредоточился на длинной безобразной морде и спустил курок. Отдача прошила все его тело до самой раны. Он вскрикнул. Силы оставили его левую руку, и тяжелый мушкет выскользнул на землю.

Когда пороховое облако развеялось, Малески разглядел в двух шагах перед собой вонючее тело бестии. Лившаяся из двух ран в груди кровь сбегала в листву.

— Все-таки я тебя пристрелил, — удивленно сказал он и достал серебряный кинжал, чтобы вонзить его в сердце оборотня.

Опустившись на корточки, он с трудом перевернул бестию на спину, раздвинул задние лапы и посмотрел: самец. Антуан. Молдаванин занес клинок над сердцем и…

…и понял, какую совершил ошибку.

Веки взметнулись, из-под них зверски блеснуло красным.

— Пули-то не серебряные, — злобно просипел Антуан. — Я за тобой наблюдал.

Перекатившись, он сбил Малески с ног. Морда с острыми клыками дернулась вверх и откусила руку с серебряным кинжалом. Кости, мышцы и сухожилия порвались с ужасным звуком.

Пронзительный крик Малески коротко пронесся по лесу и смолк — бестия разорвала его горло и массивными челюстями раздавила шейные позвонки.

Эрик вернулся в вотчину бестии. Гнев его не улегся, а тревога за Лену почти сводила с ума.

Сейчас он держал путь из аэропорта в город. Оставив вещи в гостинице, он прошел несколько сотен метров до отеля, где надеялся встретить загадочную монахиню.

Быстро войдя через вращающуюся дверь в вестибюль, он отряхнул снег с плеч на дорогой ковер. В вестибюле было безлюдно, и потому две дамы за стойкой портье с интересом уставились на посетителя.

— Добрый день, — поздоровался он с тем же фальшивым испанским акцентом, с каким говорил по телефону, и на том же ломаном английском. — Я ищу одну монахиню, которая вроде бы у вас остановилась. Я нашел кое-что, что принадлежало ей.

— А, это, наверное, сестра Игнация, — сказала одна из портье. — Сообщить ей, что вы пришли?

Эрик употребил весь свой шарм, чтобы ее удержать. Несколько мгновений спустя она со смущенным смешком назвала ему номер комнаты.

Лифт послушно поднял его на четвертый этаж. Подкравшись к двери номера 419, Эрик прислушался. Судя по голосам, за ней находилось, по меньшей мере, два человека: они негромко переговаривались, а один еще и мерил шагами комнату. Сделав глубокий вдох, Эрик постучал.

Дверь открыла молодая женщина, лет двадцати, но в светском платье. Вместо монашеского облачения на ней была длинная юбка и старомодная, крайне непривлекательная блузка, к отвороту которой был приколот черный крестик. — Да?