На пятом часу боя были отмечены первые факты самовольного выхода из «мешка» отдельных групп и подразделений противника.

Генерал Г. Ф. Захаров предупредил командира 33-й гвардейской стрелковой дивизии полковника М. А. Кузнецова и командира 2-го механизированного корпуса генерал-лейтенанта К. В. Свиридова:

— Будьте готовы к нанесению удара по противнику в направлении на хутор Колосков.

И вот по сигналу командарма 33-я стрелковая дивизия с севера, а 2-й механизированный корпус с юга обрушились на фланги противника. Обескровленные немецкие войска, оставив на поле боя горевшие танки, бронетранспортеры, убитых и раненых, стали поспешно отходить. В довершение всего над полем боя появилось около сорока «юнкерсов», которые по ошибке высыпали бомбы на своих солдат.

Так бесславно закончилась одна из попыток командующего группой армий «Юг» фельдмаршала Манштейна восстановить положение в Донбассе.

Поздним вечером подполковник М. И. Князев, один из самых энергичных офицеров артснабжения штаба армии, принес мне только что составленные ведомости расхода боеприпасов. В отдельных дивизиях осталось так мало снарядов, что на другой день воевать было нечем. Особенно плохо в 59-м и 22-м артполках. Там всего по три-четыре снаряда на орудие, а во 2-м гвардейском минометном полку — ни одной мины.

Тут зашел Сергеев, радостно возбужденный, все еще находящийся под впечатлением разгрома неприятеля. Заглянул в ведомости и усмехнулся:

— День резвились, а к ночи подсчитали и прослезились. — Посмотрев на меня, постарался утешить: — Ну, полно тебе переживать. За завтрашний день боишься? Да ведь подвезут же боеприпасы! Небось уже и сам Князев принял меры.

— Через сутки только будут снаряды, — сказал я огорченно. — А тут иные полки умудрились за четыре часа боя лимит четырех суток израсходовать.

— Эх, Иван Семенович! Вспомни гражданскую, когда ты батареей командовал. Неужели не представляешь себе психологию молодого комбата? Сегодня ведь мы устроили гитлеровцам самый настоящий огневой «мешок». Это понимать надо.

Я невольно вспомнил этот разговор через много лет, работая над архивными материалами. В одной из папок мне попалась отчетная карта оперативного отдела штаба 2-й гвардейской армии с интересным названием «Организация артиллерийского „мешка“». Не помню теперь, кто автор этого заглавия — Сергеев или Захаров. Одно могу сказать: оно точно выражало суть дела. Для гитлеровцев это была страшная мясорубка, причем в роли мясника выступал генерал Холлидт. Он старательно гнал тысячи немцев в огневой «мешок», обрекая их на верную смерть.

Войска 2-й гвардейской армии неудержимо двигались в глубь Донбасса, выдвинув вперед сильные отряды. Перемолов в «мешке» танковые войска противника, мы сравнительно легко вышли на рубеж Донецк — Мариуполь.

Командир 87-й гвардейской дивизии полковник Тымчик энергично руководил действиями своих передовых отрядов. Один из них, под командованием капитана Н. Н. Ратникова, 7 сентября на машинах достиг шахты «Мария» и ворвался на восточную окраину Донецка. Через полчаса сержант Герасименко и рядовой Жуйков водрузили красное знамя над зданием драматического театра. Почти одновременно с северо-востока вступили в город передовые отряды 5-й ударной армии. А на улицах рабочие и партизаны продолжали добивать факельщиков и подрывников.

Город был освобожден 8 сентября войсками Южного фронта с ходу и почти без потерь.

Желто-бурый дым стлался над городом. Кругом, куда ни глянешь, остовы обгоревших зданий. На центральной улице, где до войны высились красивые высокие дома, теперь были развалины и пустыри. Кто-то из товарищей показал мне немецкую газету «Донецкий вестник» от 1 сентября 1943 года. В ней бургомистр писал: «С некоторых пор по городу стали ходить тревожные, очень волнующие население слухи о безнадежном положении немецких войск на фронте и о том, что приход большевиков в Юзовку [9] — это дело нескольких дней. Усилившееся движение машин по улицам города рассматривается как явное отступление немецких частей». Автор уверял, что «положение немецких войск прочно, как никогда». Едва ли сам он верил тому, о чем писал, а что касается народа, то его обмануть нельзя.

После освобождения Донецка нам привелось побывать в штабе генерала К. А. Цаликова, разместившемся в селе, километрах в тридцати юго-западнее города. В просторной хате нас радушно встретил сам командир 3-й гвардейской стрелковой дивизии, высокий, стройный осетин лет сорока. В нашей армии он был известен как храбрый боевой генерал. Меня поразила его необычная взволнованность.

— Ну посудите сами, — начал он так, словно продолжал давно начатый разговор, — что мне делать? На пути от Волги до Донбасса мы потеряли в боях почти всех наших старых бойцов. Особенно жалко тихоокеанских матросов. И вот теперь дивизия сплошь шахтерская. Ничего не скажу — смелые люди. Но их же надо учить. А времени для этого нет. Какие из них сегодня солдаты? Вы слышите, что творится на дворе? Я только что пришел из сельсовета, а они уже здесь!

За окном раздавались нестройные голоса, с каждой секундой они становились все громче. Наконец в дверь настойчиво постучали. Адъютант вышел и тотчас же вернулся.

— Вас просят, товарищ генерал, — доложил он Цаликову.

Мы вышли на улицу. У крыльца столпились люди. Тотчас же выступил вперед статный старик с георгиевским крестом на груди. Он оглянулся и, подождав, когда все замолчат, начал:

— Товарищи командиры! Мы все здесь шахтеры, и нет тут ни одного моложе пятидесяти годов. Так разве это резон — не принимать нас в войско? Вот мы и требуем сформировать из нас добровольческую бригаду, включить ее в ваши войска как отдельную часть. Мы хотим бить фашистов, мстить им. Посмотрите на него. — И он показал рукой на сумрачного чернобородого шахтера, безучастно глядевшего вдаль. — Злодеи убили у него жену, повесили сына, угнали в Германию двух дочек. Как, по-вашему, есть ему за что мстить фашистам, гнать их с нашей земли?