– ...Гарантирует скорейшую адаптацию и естественные ощущения. Согласно данным клинических исследований, более восьмидесяти процентов...

Франк вздрогнул, словно выдернутый из глубокого сна. Представительный мужчина в халате и докторском колпаке с баннера напротив увлеченно рассказывал ему про очередной чудо-препарат. Судя по схематичной рисовке, его производитель не сильно вложился в рекламную кампанию и, скорее всего, в принципе не страдал избытком денег, так что закрывающий крестик был прямо на виду - хотя и изо всех сил пытался слиться с красным крестом на колпаке. Взмахом ресниц Франк стер доброго доктора с окна вагона. На мгновение за исчезнувшим баннером показался пригород Парижа, а затем стекло затянулось дымчатой пеленой, сквозь которую можно было разглядеть лишь расплывчатые световые пятна.

Этой технологией были оснащены все баннеры на окнах в транспорте. Смотреть на окружающий мир разрешалось только при активной рекламе, какую бы категорию блокировки ты не оплатил.

– Ненавижу рекламу, - сообщил Франк бледному молодому человеку на соседнем сиденье. Тот не ответил; его глаза были закрыты, а пальцы барабанили по поручню в такт заполняющей его сознание музыке.

– Да, именно так: ненавижу рекламу, - Франк повернулся к пожилому мужчине слева. Ответа он вновь не дождался: остекленевшие глаза, прерывистое дыхание и подрагивающие плечи прозрачно намекали на то, что нейроимплант сейчас дополняет реальность старика крайне чувственным, хотя и не совсем пристойным образом.

Монорельс начал плавное торможение, и Франк с облегчением поднялся со своего сиденья: подобное соседство его всегда беспокоило.

– Кажется, я уже говорил: я ненавижу рекламу, - подходя к дверям, сказал он девушке с короткими светлыми волосами.

Её глаза распахнулись, и Франка встретил весёлый, немного смущённый взгляд:

– Правда? Я тоже!

Так он встретил Адалин.

Они шли под руку по Вандомской площади. Со всех сторон их обволакивал многоголосый восторженный гул, сплетённый из европейских, азиатских и каких-то вовсе не мыслимых языков. Франку, рассказывающему Адалин забавную историю про отель "Риц", приходилось повышать голос - но то и дело он сознательно говорил тише, и девушка прижималась к его плечу, чтобы лучше слышать. Но все окружающие их голоса непостижимым образом органично вплетались в звуки симфонической музыки, исходящие из центра шестиугольной площади.

– Твоя работа?
– спросила Адалин с улыбкой, которая получилась несколько холоднее, чем хотелось бы Франку.

– Я пытался вписаться в общий стиль, - ответил он и тут же мысленно обругал себя последними словами и за извиняющийся тон, и за тот подлый вид негодования, который приходит одновременно с осознанием собственной неправоты.

Адалин выпустила руку Франка и ускорила шаг, чтобы поближе рассмотреть новую достопримечательность Парижа.

На площади расположился не один оркестр. Шесть полноценных составов окружали Вандомскую колонну со всех сторон. Сотни человек играли в почти пугающей синхронности, словно единый организм, дышащий взмахами смычков и переливающийся отблесками меди. Вокруг сновали туристы, подходя вплотную к бархатистым красным канатам вроде тех, что отгораживают произведения искусства в музеях. Впрочем, музыканты, казалось, были вовсе не против такого близкого соседства; многие из них, улучив момент, улыбались или подмигивали подошедшим к ним слушателям, ни на долю секунды не сбиваясь с такта.

– Никого не смущает, что они играют без дирижёра?
– хмыкнула Адалин, когда Франк догнал её.

– Те, кого может это смутить, идут в Гарнье или Шатле. А здесь по большей части неискушённые слушатели, которые с удовольствием послушают произведение-другое и пойдут дальше гулять по Парижу... унося в подсознании фоновую информацию о продуктах "Генеры". Их не волнует, почему в шести оркестрах никогда не сбивается даже последний духовик, почему музыканты играют целый день без передышки и почему инструменты не расстраиваются в дождь или холод. Я хотел сделать по-другому, ближе... к реальности. Но заказчики потребовали именно так - чтобы реклама потрясала воображение с первого взгляда и не заботилась о втором.

Адалин едва заметно вздрогнула:

– А они хотя бы понимают, что этот оркестр... ненастоящий?

Франк развёл руками:

– Это не бросается в глаза. Оркестр играет за канатами; даже если кому-то приспичит через них перепрыгнуть и похлопать первую скрипку по плечу, он должен что-то почувствовать. Тактильными откликами имплантов занимался Лакруа: я не знаю, насколько тщательно он их проработал. Чёртов наркоман мог зашить в код всё, что угодно, вплоть до электрошока... Ну да не о нём речь. В любом случае, если какой-нибудь дотошный исследователь устроится на Вандомской площади на весь день с табуреткой и бутербродами, он заметит все нестыковки. Я не проверял, но в Сети это уже наверняка расписано. Но простым зевакам нет особой разницы: им ничего не бросится в глаза до последних тактов их любимой...

Музыка накатила особенно мощной волной, в первый раз заглушив голос Франка; она взметнулась в яркой коде, захватив внимание всей площади. Руки Адалин непроизвольно взметнулись, словно она решила заменить отсутствующего дирижёра, и все шесть оркестров подчинились их взмахам:

– Там-тим-там-там!
– с улыбкой пропела она.

– Тарарам-там-там-там-там!
– одновременно с ней спел Франк.

Их голоса не попали друг в друга.

– Что ты спел?
– удивлённо уставилась на него Адалин.
– Они же играли совсем не то...

– Это тебе так кажется, - улыбнулся Франк, хотя в груди снова шевельнулась маленькая льдинка.
– Для меня они играли "Маленькую ночную серенаду", а для тебя?

– "Женитьбу Фигаро", - растерянно ответила она.
– Это и есть твои... адаптивные технологии?

Улыбка окончательно сползла с его лица, и он тяжело ответил:

– Они самые. Этот проклятый неугомонный оркестр каждому играет что-то своё. Лезет прямо в сознание и достаёт оттуда любимую музыку. Моцарт, Дебюсси, Чайковский, Уильямс, Шимада... Ни у одного коллектива в мире нет такого репертуара. Знала бы ты, какую только дрянь не слышала тестовая группа: они называли мелодии, а мне было стыдно, что мой оркестр играет вот такое. Пусть это всего лишь очередная виртуальная обманка... всё равно я успел с ним сродниться, пока программировал.