– А как же твои родители, ведь ты же их бросил?..

– Да, - твердо и уверенно ответил Итол.

– Я так не могу. Для меня моя семья очень важна. Ведь родители для меня делают все. Я просто обязан им помогать.

– Ни черта они не делают, если ты несчастлив.

– Это сейчас время такое...

– Втянешься - потом будет поздно. И начнешь калечить уже своих детей по образу и подобию... Твоему, и твоих родителей, и всех твоих предков до бог знает какого колена, - жестко процедил бард.

– Ты просто эгоист, Итол. Думаешь только о себе, - запальчиво выкрикнул Фосэр с обидой в голосе.
– Если я не буду работать, мы вообще перестанем сводить концы с концами... У нас и долги, и... Ты же ничего не знаешь... и не понимаешь.

– Послушай, Фосэр, чем нравится заниматься твоей матери?

– Да ей все равно... Главное чтобы деньги на семью...

– Отлично, - в который раз перебил его Итол, - А отцу?

– Тоже. Я же говорю: они думают в первую очередь обо мне.

– Но тебе же паршиво, черт возьми! Что они себе об этом думают, а?

– Эгоист ты. Для тебя собственное я - главное, - пробормотал Фосэр и приложился к пустой кружке. Выпить, конечно, ничего не удалось, и он со злостью стукнул ею об стол.

– Значит я эгоист? Посмотрим, - не унимался Итол.
– Во-первых, я счастлив, занимаюсь любимым делом и ко всему прочему у меня полно перспектив. Ведь если человек любит свою работу, то постепенно становится в ней профессионалом. А меня приглашают в Арзарумскую академию - это ведь кое-что. А мне лень оседать - побродить еще охота.

– Бродяга, - пробормотал Фосэр.

– Во-вторых, - словно не заметив реплики Фосэра, продолжал Итол, - мои родители счастливы. Я им не помогаю по дому? Ну что ж, зато я сам себя обеспечиваю, и им не приходиться "все делать для меня". А с какой гордостью они говорят, что их сын - известный бард, что я пишу в столичной газете, что когда-нибудь я буду академиком. Они видят, что достигли того, чего хотят все родители: их сын счастлив, хотя и не всегда сыт. Если бы я был дома в нашем магазинчике, то им, без сомнения было бы легче. Но им эта работа в какой-то мере нравится, и они с нею вполне еще справляются без меня. Торговля - это способ проведения времени: болтовня с посетителями... А меня от этого тошнит. И если бы я был рядом, то денег стало бы чуть побольше, но зато мы грызлись бы через день, и всем было бы плохо.

Серый вспомнил бесконечные сварки Фосэра с Нумаром из-за какой-нибудь мелочи. Возможно, Итол и прав, кто их знает этих бродяг - бардов. Но Фосэру от этого не легче - сидит, как убитый.

– Родители и сами по чуть-чуть занимаются любимым делом: отец в треки поигрывает, а мама пишет стихи. Есть, конечно, и проблемы, но они вполне решаются. Пока твои родители могут сами справиться с харчевней дул бы в Арзарум учиться. А откладывать на потом - совсем глупо, потому что на старости им действительно может понадобиться твоя помощь. Возможно я и эгоист, но зато ты - мазохист. Нравиться ныть: "Как все паршиво и ничего не поделать". А я тебе скажу вот что: тебе нравиться та жизнь, которую ты ведешь, но ты почему-то стыдишься этого. А, по-моему, так: нравиться зарабатывать деньги, так не обманывай себя. Тебе же легче будет. И кто это придумал, что спокойной жизни следует стыдиться? Каждому нравиться свое. Ты обыватель, ну и бог с тобой...

– Ты просто... Ты просто настоящей жизни не видел!
– выпалил красный как рак Фосэр.

Серому показалось, что с Итолом что-то случилось, но затем он понял, что странные булькающие звуки, издаваемые им - хохот. Бард, не видевший жизни - это Фосэр загнул, подумал Серый.

– Серый, Лама вышла в зал, пошли к ней, - оборвал мысли Серого Свит, - меня уже нудит от этой сварки. Скоро морды начнут бить.

– Морды вряд ли, - пробормотал Серый, - но что-нибудь обязательно побьют, - и сочувственно посмотрел на кружку, которую Фосэр все еще сжимал в руке. Он соскользнул с табурета и побежал за Свитом.

* * *

Заканчивался обед. Последние посетители допивали пиво. Лама как обычно подошла к Серому и начала дурашливо подтрунивать над ним. Свит называл это откровенным навязыванием. Еще больше его возмущало поведение Серого: он вроде бы и не отказывался от ухаживаний девушки, но и не предпринимал никаких ответных действий.

В такие минуты Свит обижено забивался в угол потемнее и не показывал носа, пока в его юной душе не затихала обида на друга и девушку, в которую безнадежно влюблен.

Лама пыталась сказать очередную глупость. Она наматывала свои белокурые локоны на пальцы левой руки и потихоньку наступала на Серого, который уже упирался спиной в стенку. У него перед глазами стояло обиженное лицо Свита, и он с надеждой поглядывал на вход. Словно оправдывая его ожидания, в харчевню вошел воин.

Такой шикарной одежды Серый еще не видел. Из-под расшнурованной кожаной куртки виднелась искрящаяся кольчуга с полированными стальными нагрудниками. Штаны были в цвет куртке мышиного цвета. Низкие сапоги со шпорами для корса, местной ездовой зверюги довольно жуткого вида, и длинный красный плащ с черной подкладкой создавали впечатление стремительное и хищное. Немало способствовал этому и длинный меч с великолепным эфесом.