Кэйноскэ вдруг снова до дрожи захотелось его убить — как ночью. Убить или… да что это со мной? Как такие мысли вообще могут приходить в голову? Да, Тэнкэн смазлив, как девка, ну и что?

Тот, видно, что-то ощутил спиной — снова придержал ход и оглянулся.

— Ваш покорный слуга глубоко сожалеет о случившемся. Если бы он сразу понял, что это вы, он бы на месте противустал Ато и Сиде, помешав вашему пленению.

Кэйноскэ только фыркнул — на ответ не хватило дыхания.

По дну распадка, прорезавшего склон горы, бежал вялый ручеек, и юноши, как ни спешили, задержались напиться. Солнце указывало дорогу: там, куда оно клонилось, над сожженной столицей поднималось марево.

На закате юноши спустились к высохшим полям. Урожай риса с них уже сняли, воду спустили и развели огороды — но воды для полива не хватило, бегущие с гор ручьи высыхали, не доползали до каменных канавок, ведущих к грядкам. Огороды выгорели и побурели.

— Впереди тракт, — Тэнкэн всмотрелся вдаль. — И нам придется либо довольно много пройти по открытому пространству, либо держаться зарослей.

Затруднение Тэнкэна было понятно Кэйноскэ в полной мере: в зарослях уже залегла темнота, а идти в соломенных сандалиях по горам и так-то непросто, в темноте же недолго не то, что ноги — шею свернуть. И луна не поможет. А на открытом пространстве полей их увидят издалека.

— Рискнем, — сказал он, и решительно раздвинул руками стебли мисканта.

Откуда-то неподалеку донесся удар колокола — подавали сигнал к вечернему служению. Тэнкэн остановился, склонил голову и молитвенно сложил руки.

Кэйноскэ понял: если убивать его — то сейчас. Пока он погружен в себя и… невозможно красив. Вдруг подумалось — как прекрасна будет его голова в руках Хидзикаты. И какое-то время — на колу с табличкой «Тэнкэн, убийца». Нет, вряд ли его назовут «Небесным мечом» — напишут настоящее имя, Асахина. А потом в его глаза отложат личинки мухи, а из ушей покажутся черви… Некоторое время эта, «нечеловек» из прислужников палача, будет подкрашивать голову белым и красным, повторяя грим злодея в театре Кабуки. Обезображенные черты потеряют форму, но краска еще долго будет сообщать людям, что это убийца…

Кэйноскэ сделал шаг вперед, еще не поняв до конца собственные намерения — и от его сандалии, трепеща крылышками, порскнули во все стороны кузнечики.

Тэнкэн оглянулся.

— Извините, господин Сакума. Сам подгонял вас — а тут вдруг увяз на ровном месте. Что это с вами?

— Н-ничего, — Кэйноскэ сглотнул. Наваждение рассеялось. Тэнкэн не убивал отца, и хотя он остается врагом, теперь их связывает долг жизни. Как он мог подумать об убийстве? — Нехорошее здесь место, поспешим.

Перебираясь с террасы на террасу (Кэйноскэ опирался на руку Тэнкэна), они спустились к дороге.

— Ну, все, — сказал хитокири. — Вам на запад, мне на юг. Прощайте.

Кэйноскэ помялся, подыскивая ответ.

— Я не стану желать тебе удачи, — сказал он. — Потому что ты будешь сражаться на стороне врага и потому что сам хочу убить Каваками. Но твоя мечта пускай сбудется. Съезди в варварские страны.

— Благодарю, — хитокири поклонился, развернулся и быстрым шагом направился прочь.

Дуралей Адати чуть последнего ума не лишился, когда в городском особняке дайнагона Аоки не нашел своего драгоценного любовника. Там вообще никого не нашли, пусто было, как выметено.

Из дворца господин дайнагон, как докладывали, выехал. А домой не вернулся. Оставалось еще одно место, где он мог пребывать (хотя Сайто на это не надеялся) — загородная усадьба в окрестностях Удзи.

Учитывая позорный провал в святилище Инари, туда наладили пятьдесят человек под командой Мацубары, Харады, Иноуэ, Тодо и Сайто. Окита просился, чуть не плакал, но у всех еще свежа была в памяти ночь драки в Икэда-я, когда Окита, харкая кровью, свалился прямо под мечи мятежников — и если бы те не растерялись, да Кондо не подоспел — там бы и голову сложил. Так что нет. Извини, Содзи, но нет.

Для вящего успеха решили разделиться: Харада и Сайто отправились через Фусими, на случай, если господин дайнагон уже бежал на юг, а Тодо, Мацубара и Иноуэ — напрямик через Оно, с тем, чтобы у самой горы Такацука встретиться и замкнуть поместье в кольцо.

Вот там-то, в Оно, и повстречался им избитый и взлохмаченный Миура. А когда спустились сумерки, то не пришлось и задаваться вопросом «где тут поместье дайнагона Аоки» — зарево стояло, словно в Прощальный День праздника Бон, когда на северных горах жгут костры.

Миура сказал, что это он напоследок поджег поместье — мол, не знал, удастся ли живым уйти от погони, так решил хоть отомстить и указать своим место, где искать врага. Само собой, враг не стал дожидаться, когда над ним свершат справедливое возмездие, и унес ноги.

Сайто хотелось бы верить, что Миура освободился сам и после жестоких побоев сумел убить охранника и осуществить хитроумный план побега. Однако что-то в рассказе молодого человека не срасталось.

Во-первых, он не мог объяснить, зачем его взяли живым, а не прирезали на месте, и почему тащили аж до Удзи. По его словам, чтобы расспросить под пыткой о Синсэнгуми, и наособицу — о Хараде, Оките, Хидзикате и Кондо. Оно, конечно, верно — пытать человека удобней там, где сторонние не услышат его криков. Понятно и то, что господин дайнагон готовил убийство, понятна и роль хитокири Тэнкэна во всем этом, понятно даже, почему Аоки хотел разделаться с Кондо и Хидзикатой: это скрепы отряда, несущие столпы, без них Синсэнгуми превратятся в обычную шайку головорезов. Но что такого особенного в Хараде и Оките? Почему их?