Окита был лучшим фехтовальщиком, но предпочитал не задаваться вопросом, что было бы, сойдись они с Сайто не в учебном, а в настоящем бою. Господин Кондо, отец господина Кондо, научил Окиту отменно владеть мечом. Улица обучила Сайто отменно владеть всем. Что подворачивалось под руку, то и становилось оружием: хоть булавка, хоть метла, хоть свои же сандалии. Не говоря уж о знании приемов, которые на сиаидзё [51] попросту запрещены, и о полной, совершенно хладнокровной безжалостности.

Иногда покровительство Сайто льстило Оките. Иногда раздражало.

— Я не выспался, и только, — молодой человек нарочито потер глаза и снял со стойки накидку цвета асаги. — Идем.

Обсуждение ночной вылазки происходило в тесном кругу: Кондо, Хидзиката, Яманами и три проштрафившихся командира. Сейчас опять собрались все, и Окита занял свое место командира первой десятки.

— Ямадзаки, докладывай, — велел Кондо.

— У Миябэ, — сказал Ямадзаки, — есть слуга по имени Тюдзо, мне удалось его напоить, и он расхвастался, что водит дружбу с великими людьми, один из которых, выкупив лавку в Киото, живет здесь под именем бывшего владельца. Зовут его Фурутака Сюнтаро. Я не стал дальше расспрашивать Тюдзо, чтоб не вызвать подозрений, но мой человек проследил за ним до лавки Масу-я торговца Киэмона. Я так понимаю, что этот Киэмон — и есть Фурутака. Лучше всего было бы последить за ним еще немного… но, как я понимаю, мы торопимся.

— Да, — сказал Кондо. — Фурутаку нужно арестовать и допросить сегодня же.

— Если позволите, — Такэда поправил очки, — то я бы посоветовал произвести арест ночью.

— Разумно, — согласился Кондо. — Брать Фурутаку пойду лично я, в подкрепление идут Окита, Харада, Нагакура, Иноуэ, Такэда — мы должны перекрыть каждую улицу, каждый лаз, чтобы крыса не ускользнула. Всем доложить о готовности.

С готовностью оказалось худо. Половина личного состава Синсэнгуми маялась от лихорадки. Если в заговор вовлечены не десятки, а сотни человек — хватит ли у отряда сил противостоять им? Все, сидящие в комнате, знали: арест Фурутаки станет камешком, который стронет лавину. После него заговорщики уже не смогут отсиживаться по углам. Они либо разбегутся из города — и жди потом удобного случая накрыть всех — или решатся на опережающий удар. И неизвестно, что хуже.

— Значит, так, — сказал Кондо, выслушав доклады командиров десяток о больных. — Все, кто в силах держаться на ногах, должны быть на месте, одеты в доспех, сыты и вооружены. Все, кто не чувствует себя в силах… пусть остаются в постелях и выздоравливают. Никто не упрекнет их в трусости. А если упрекнет, пусть терпят: лучше претерпеть несправедливый укор, чем в решительный момент свалиться и подвести товарищей. Доведите это до сведения своих людей. Разойтись всем, кроме Яманами, Хидзикаты, Сайто и Окиты.

Когда в комнате остались они впятером, командир в упор посмотрел на Окиту и сказал:

— Сегодня, когда я был у князя Мацудайра, мы чуть не столкнулись в дверях с дайнагоном Аоки. Он жив, здоровехонек и расфуфырен как кукла-хина.

Окита опустил голову.

— Этого не может быть, — сказал он, стиснув кулаки. — Если он жив и здоров — значит… значит, в роще у храма я зарубил не его.

— Похоже на то, — сквозь зубы сказал Кондо. — Словом, нам нечего предъявить дайнагону Аоки. Дело закрыто. Сосредоточимся на мятежниках и лично на Фурутаке. Свободны.

Киото, 1-й год эры Гэндзи (1864), седьмой месяц

Взгляду было непривычно просторно: город выгорел на несколько кварталов окрест. Лишь черные, как женские зубы, опорные столбы домов торчали там и сям. Иногда белый налет золы покрывал их, иногда под дуновением ветра угольные чешуйки наливались красным — но там, где пожарище успели залить водой, все было черно, и черные среди черноты, как жуки, копошились в развалинах молчаливые люди.

Воняло… чем только не воняло. Чем только может вонять в августе в полусгоревшем городе — тем и воняло. Запах этот застрял у Хидзикаты в горле, и уже второй чайник чая не мог его смыть.

— Миура, — он протянул опустевший чайник юноше и принял у того набитую трубку. Тоже дым, но хоть без примесей сгоревшего жилья и спаленной плоти.

Миура Кэйноскэ, поступивший в отряд неделю назад, сделался пажом Кондо, но командир, хоть и начал строить из себя даймё, не очень понимал, зачем нужен паж, и намекнул, что свободным временем Миуры могут располагать и Хидзиката, и Яманами. В пределах разумного, конечно. Эта служба не очень утомляла Миуру: Хидзиката и сам был крестьянским сыном, а Яманами привык к самой скромной жизни, и если бы не болезнь, так может, и вовсе не нуждался бы в услугах Кэйноскэ.

Мальчишку бы, пожалуй, не взяли в отряд, не будь он сыном самого Сакумы Сёдзана [52] , убитого на днях хитокири Каваками Гэнсаем прямо на улице, средь бела дня — говорят, в отместку за резню в Икэда-я. Кондо лично ходил выразить соболезнование семье человека, которого почитал величайшим в Японии (после Государя и сёгуна, само собой). Там-то он и встретился с юношей, который тут же, у гроба отца, бухнулся в ноги: хочу-де мстить проклятым мятежникам за батюшку, примите в отряд. А кругом-то люди, сплошь вассалы знатных домов, держащих представительства в столице, посыльные от самого князя Мацудайры, от Сайго Такамори из Сацума… Хидзиката бы устоял, отказал пареньку — а Кондо размяк и пообещал принять. С двумя условиями: во-первых, он должен пройти экзамен на мечах, продержаться против бойца Синсэнгуми, пока не прогорит курительная палочка. Хидзиката надеялся, что парень не пройдет, а он оказался рубакой отменным. Против Окиты или Сайто, пожалуй, не устоял бы — но Окита еще не оправился после Икэда-я, а Сайто подхватил лютый понос, после которого до сих пор отлеживался. Пришлось принимать экзамен Нагакуре, а у Нагакуры, прямо скажем, короткая дыхалка. Вторым условием Кондо поставил перемену имени: в Синсэнгуми-де все рядовые бойцы равны, а имя Сакума… ну, слишком громкое оно. Юноша согласился и назвался Миурой, по имени тетки, которая его усыновила после смерти отца.