Шрифт:
Не удивительно! Этот потомок Чингисхана, с значком Кима на груди, вырос под степным солнцем, в раскаленных песках пустыни Даурии, и зной для него – родная стихия.
Созерцатель скал совсем застыл, каменное лицо его стало сероватым. Аполлошка раскис и мотался в седле, словно сонный. Он загорел от монгольского солнца, как бурят.
После полудня, когда стало окончательно невмоготу, Вампилун ткнул нагайкой в даль и сказал:
– Селенгинск.
Путешественники ударили по лошадям. Сначала никто, кроме бурята, не замечал города, потом неотчетливо показалась горсточка серых домишек, затерявшихся в песчаной безбрежной пустыне.
– Неужели это город?! – воскликнул Созерцатель скал. – В нем нет, вероятно, и тысячи жителей.
– Во всю жизнь другого такого не видел, – с презрением подтвердил Попрядухин. – Я был в нем лет двадцать назад. С тоски повесишься. Кругом пустыня. Дома песком занесло до половины, стоят с заколоченными ставнями. Во всем городе десятка деревьев не наберется. Около реки огороды. Только и есть зелени – табак разводят. Людей нет.
– Но ведь была, вероятно, городская дума?
– Дума-то была, да дел-то у ней не было. Раз в год, впрочем, устраивали всенародное собрание всех граждан Селенгинска.
– Выборное?
– Для выборов общественного... пастуха. Ни торговли там, ни промышленности – ничего. Барахляный городишко. Неизвестно, зачем существует.
Со степи начиналась улица Селенгинска. Широкая с низенькими домишками, представлявшая те же сугробы песку, которыми занесло и дома. По случаю жары все они стояли с закрытыми ставнями. Против каждого дома валялись иссохшие на солнце кости и кучи отбросов, около которых лакомились редкие собаки и вороны.
Путешественники, тяжело ступая в песке, проехали несколько улиц, не встретив ни души. Нигде не брякнула калитка, не высунулась голова, не виднелось дымка из труб. Даже куры – и те попрятались где-то у заборов в тени... Усталые кони едва тащились. И всем хотелось поскорее добраться до приятеля Вампилуна, – там можно было отдохнуть, не жарясь на солнце.
Они проехали весь город и на выезде, на противоположном конце, Вампилун остановил коня у небольшого домишки. Ставни его были, как у большинства домов, закрыты. Вампилун соскочил на землю, подошел и постучал кулаком в калитку. В ответ в щелку забора посмотрели черные глаза, потом громыхнул засов, и двери раскрылись.
Старый бурят стоял у входа.
– Менду байна! – приветствовал Вампилун своего друга.
– Байна менду! – ответил он.
Гостеприимство чрезвычайно сильно развито у бурят. Гостю предоставляется лучший кусок, почетное место, закалывается лучший баран. А в глухих местах, как на Ольхоне, где сохранились прежние нравы, хозяин сам поможет сойти гостю с лошади, и, когда он уезжает, накормленный досыта и напоенный, то к седлу его привязывается задняя нога барана, который служил угощением.
Путешественники слезли с коней. Хозяин суетился возле них, упрашивая войти в дом, что они сделали бы и без просьбы.
– Первым делом посидеть в тени, а потом пить, пить, пить, – говорил Попрядухин, входя в горницу.
Внутренность ее была убрана, как бурятская юрта. Против входа помещался жертвенник с бурханами [34] . По стенам шли нары. Хозяин подал кумысу в широких деревянных чашках.
– Хороши чашечки! – одобрительно произнес Попрядухин, с наслаждением осушая свою до дна. – А ну-ка еще одну!
34
Бурханы – бронзовые статуэтки, изображающие буддийские божества.
Бурханы делятся на спокойных – «амурлингуй барханам» и грозных – «докшитов». Последние изображаются в виде разъяренных гневом существ. Формы тела их чудовищны, ужасны. На головах вместо волос – пламя, вместо короны – украшение из человеческих черепов. Докшиты – воплощение могущества ламаизма, охранители веры. Грозный вид докшиты приняли для того, чтобы безобразием своего внешнего вида отвратить людей от всего греховного, материального. Спокойные бурханы изображаются с улыбкой на лице.
Аполлошка смотрел и дивился, сколько пил их хозяин. Он опрокидывал чашки как-то незаметно одну за другой. Аполлошка насчитал уже десять. Казалось, бурят может пить бесконечно.
Услыхав такое предположение, Попрядухин рассмеялся.
В эту минуту к дому подъехал тарантас, где под легким зонтиком сидел в ярко-желтом шелковом халате и такой же шляпе толстый бурят. Хозяин засуетился.
– Лама! – шепнул Попрядухин. – Важный гость.
Через несколько минут приезжий вошел в горницу.
Одетый в дорогой золотистый халат, он выглядел очень величественно. Несмотря на молодые годы, лама был толст необычайно. Раскормленное тело напоминало шар; голова, покоящаяся на четырех подбородках, так и лоснилась от жиру. Видимо, ему жилось неплохо.
Сейчас же ему был подан кумыс. Если хозяин удивил Аполлошку, то лама привел его в восторг. Это была какая-то бездонная бочка.
Пока приезжий занимался кумысом, взрослые продолжали расспросы хозяина, а Аполлошка подсел к гостю.
Заметив его внимание, лама благосклонно заговорил. Коверкая слова, спросил, как его зовут.
Услыхав «дахтэ-кум», толстяк благодушно разразился хохотом.
– А русское имя?
– Аполлон.
– Аполлон? – Брови ламы взъехали на лоб. – Не слыхал. Хорошо! Аполлон!
Мальчик подсел с коварной целью. Ему хотелось убедиться, сколько кумысу может вместить толстяк.
Незаметно он перетащил к себе огромный кувшин и заботливо начал наполнять «байкал» гостя.
Лама не отказывался.
Скоро огромный кувшин опустел почти наполовину.
Аполлошка заметил, что лама осовел. Узенькие косые глазки, заплывшие жиром, совсем сомкнулись, язык бормотал что-то невнятное. Он пил не так уже охотно и не торопился подавать «байкал».