– Эй, марш отсюда, пока целы! – надрывали горло полицейские. Лица у них потные, грязные, чалмы сбились на затылки, а то и развязались.

– Не-е-ет!!! – закричала вдруг мать истошным голосом. Бросила свой узелок и лампу, полезла на пальму. – Не отдам никому! Не отдам!!!

Хотя пальма и была наклонной, но беременной матери лезть было трудно. И все же она лезла, обдирая ноги, выше и выше. Вот уже осталась только та часть ствола, которая, выпрямившись, устремилась вверх.

– Марш, марш! Идите за расчетом! – орали полицейские, подходя все ближе. – Чего тут стоите? Прочь! – накинулись они на Янга и на отца. – А ты?! Слезай сейчас же, толстая обезьяна! – затряс кулаком, глядя на мать, усатый полицейский.

– Не слезу! Не отда-ам!!! – закричала сверху мать. – Люди! Влезайте на деревья! Они не посмеют нас…

Но ее в реве моторов, в треске ломающихся строений, в причитаниях женщин, наверное, никто не слышал. Янг окаменел, не мог стронуться с места.

– Именем Его Величества султана Муту приказываю – слезай! – усатый полицейский, схватив какой-то обломок, запустил им в мать. – Получишь тридцать ударов палками! Слезай!

– Люди-и! – кричала мать свое. – Не поддавайтесь!

– А ну – подковырни ее, потряси немного! – крикнул полицейский водителю бульдозера и добавил что-то по-английски.

Бульдозер угрожающе ревнул, крутнулся на одной гусенице, зашел сбоку: по наклону и против наклона не очень-то старую пальму потрясешь. Нож-отвал у этого бульдозера был неровный, словно бы сваренный из двух частей, поставленных под углом один к другому, получался как бы тупой угол с острыми краями. Бульдозер ревел-газовал, раскачивая ножом пальму. Янг видел, как моталась вверху мать, обхватив ствол руками и ногами, крича что есть мочи. Видел, как скалился в дурной ухмылке верзила водитель, высунувшись из кабины, забава, должно быть, ему нравилась.

– Мамочка, не надо! Мамочка, слезай! – кричал, громко плакал Янг.

– Стойте, душегубы! – вышел вперед и изо всей силы уперся в отвал бульдозера отец. – Она слезет! Она уже слезает! – и снова выставил как защиту образок Вишну.

Но какое дело было водителю до их бога, когда он и своего не признавал.

И вдруг… страшный треск, пальма переломилась в том месте, где в нее упирался бульдозер. Ветвистая вершина, описав большую дугу, грохнулась оземь. Отец едва успел отшатнуться: конец дерева, самый его комель, тоже вильнув в воздухе, упал на землю.

Янг закричал так пронзительно, что у самого уши заложило, кинулся к матери.

И пусть бы лучше не видел ее такой!..

Пусть бы навеки она осталась в его памяти с живым и чистым, таким добрым и родным лицом.

– Ма-а-а… а-а-а!!! – Янг боялся подступить к тому, что осталось от матери, что было видно из-под ствола пальмы. А отец, подбежав, побледнел и замер, глаза его стали мутными, как у безумного…

Бульдозерист высунулся из кабины уже до пояса, вытянул шею, всматриваясь вперед в то место, где лежала раздавленная деревом женщина, глуповато моргал белыми веками. Усатый полицейский стронулся с места, потоптался, подозвал к себе другого полицейского. Закидали мать пальмовыми листьями, потолкали Янга и отца в спину: «Вы ей уже ничем не поможете… Сама виновата… Бог покарал ее за непослушание…»

Под Деревом Собраний шел расчет. Цепочкой, нагруженные домашним скарбом и живностью, проходили люди. Чиновник в черной шапочке выдавал, глядя в список, чеки. Но Ли Сунь вносил поправки:

– А этот мне должен… Взял заем под будущий урожай и не вернул. Ему выписывайте половину, двадцать пять долларов. А двадцать пять мне! А этому двадцать хватит – остальные мне… Этот тоже виноват… И этот!

В руке Ли Суня топорщилась порядочная кипа чеков. Доллары были лучше всего: и есть не просят, и места не занимают.

Мансуров отец с братом несли на самодельных носилках Мансура, у него была забинтована голова. Мансур изо всей силы прижимал к себе собаку, и получалось, что у мужчин была двойная ноша.

Уже на катере объятия Мансура ослабли, и собака выскользнула из рук. Рослый матрос, который спешил в рубку к штурвалу, споткнулся о нее, собака взвизгнула, отскочила, попала под ноги другому. Тот быстренько схватил собаку за шкирку и швырнул за борт. Мансуров отец не успел ни поймать ее, ни спрятать где-нибудь.

Мотор заревел, затрещал, застучал, катер быстро полетел к выходу из лагуны. В пенистых валах, что усами расходились за кормой, долго еще качалась собачья голова. Собака плыла вслед, из последних сил колотила лапами по воде.

«А где наш поросенок?» – вдруг спохватился Янг. Совсем не мог вспомнить, когда он вырвался от них, когда потеряли его.

А потом наступил провал, забытье. Может, спал, а может, потерял сознание.