Шрифт:
Беседа полна лицемерия, но именно она подтолкнула к тому, чтобы ускорить публикацию мемуаров. Как потом выяснилось, сам Жуков к утечке копии рукописи за рубеж никакого отношения не имел.
20 июня 1968 года отделы ЦК, в том числе и отдел пропаганды, где я работал в это время, вносят предложение издать мемуары Жукова на русском и иностранных языках. В записке сообщалось, что Жуков представил мемуары в издательство АПН еще в 1966 году. Тогда же было поручено редакционной группе совместно с автором внести в рукопись необходимые исправления и дополнения. При доработке основное внимание требовалось уделить «устранению субъективных оценок наиболее важных событий Великой Отечественной войны».
К этой записке мы приложили отзыв Гречко, Якубовского, Захарова, Епишева. После комплиментов в адрес Жукова начальники Минобороны писали, что мемуары нуждаются в существенной доработке. Военачальники утверждали, что
«Некоторые оценки предвоенного периода, данные в мемуарах, серьезно противоречат исторической действительности, принижают огромную работу партии и правительства по повышению военного могущества СССР, в неверном свете рисуют причины наших неудач в первый период Великой Отечественной войны. У автора получается, что эти причины кроются прежде всего в ошибках и просчетах политического руководства, которое якобы не приняло необходимых мер для подготовки наших вооруженных сил к отражению гитлеровской агрессии. Объективные же обстоятельства, определившие временное преимущество немецко-фашистских войск, упоминаются в рукописи вскользь».
Рецензенты жаловались, что Сталин, дескать, в некоторых случаях изображен Жуковым недостаточно хорошо осведомленным в военных вопросах, не знающим основных законов оперативностратегического искусства.
Историки, партийные журналисты, военные — все наперебой и вместе учили Жукова, что и как должен он вспоминать, о чем и каким образом размышлять. Тогда это не считалось ни диким, ни странным. А поскольку отзывы военных не исключали возможность публикации мемуаров после «переработки», их и надо было приложить к нашей записке.
Предложение обсуждалось на высшем уровне. Было высказано требование добавить главу о роли политработников в армии. Однако Георгий Константинович наотрез отказался писать такую главу. Уговоры не помогали. Сообщили об этом «наверх» — реакции никакой. Не хочет, и не надо. Беда невелика.
Через какое-то время новый руководитель АПН Иван Удальцов попросил маршала о встрече со мной. Сначала Жуков отказался — он не любил политический аппарат, а затем все же согласился. Я обязан был попросить разрешения на эту встречу у секретаря ЦК Демичева, но раздумал, опасаясь, что разрешения не получу.
Вместе с Удальцовым приехали к маршалу на дачу. Он был хмур, суров. Поздоровались, сели, молчим. Наконец Жуков буркнул:
— Ну?
Удальцов начал объяснять ситуацию, особенно подчеркивая ценность для народа мемуаров человека, который своим талантом спас страну от порабощения. И все в том же духе. Удальцов — фронтовик. Он уважал Жукова, а потому не стеснялся в комплиментах. Кажется, разговор налаживался. Но тут Удальцов совершил оплошность: упомянул о позиции военных. Маршал опять напрягся, и мы услышали раздраженную речь полководца о руководстве Минобороны.
— Кто они такие? Подхалимы! Бездари! Трусы!
Тирада была длинной и гневной. Видимо, Жуков еще помнил о предательстве генералов и маршалов — товарищей по оружию, когда они вместе с партийной номенклатурой размазывали его по стене на октябрьском пленуме 1957 года. Не забыл и не простил. Немного успокоившись, сказал:
— Не буду писать такую главу.
Наступило молчание, оно затягивалось. Возникла неловкость. Жуков продолжал молчать. Мы тоже были в растерянности, никак не могли взять в толк: уходить или еще посидеть? Вдруг маршал оживился, как будто что-то вспомнил. Он обратился ко мне:
— Расскажите о себе. Мне Иван Иванович сказал, что вы фронтовик. Где воевали? В каком качестве?
Я коротко рассказал, где родился, когда взяли в армию. О ранении, о госпитале. Георгий Константинович слушал внимательно. Но когда я упомянул, что воевал на Волховском фронте, он прервал меня и начал рассказывать о Ленинграде, Волховском фронте, перечислил имена многих сослуживцев, командиров подразделений, вспомнил некоторые военные эпизоды… Лед растаял. Беседа продолжалась почти на равных — маршала, творившего историю, и старшего лейтенанта, кормившего вшей в болотах под Ленинградом и Новгородом.
Знаменитый маршал — суровое лицо, упрямый подбородок, строгие таза — на моих глазах превращался в человека, совсем не похожего на полководца. Он словно вернулся на ту войну. Мы слушали, затаив дыхание. Георгий Константинович ни словом не обмолвился о своей изоляции, но то, что он, не будучи особо словоохотливым, так разговорился, явно свидетельствовало, что он без-мерно устал, хотел высказаться, излить, как говорят, душу.
— Извините, я что-то заболтался, — сказал он и неожиданно улыбнулся.