Шрифт:
В первой после захвата власти первомайской демонстрации было приказано участвовать всем. Но на беду, день 1 мая 1918 года пришелся по старому стилю на среду Страстной недели, и верующие не могли пойти на это светское шествие. Начались аресты и расстрелы. Было полностью уничтожено руководство Пермской епархии. В Оренбургской епархии репрессировали более 60 священников, из них 15 расстреляли. В Екатеринбургской епархии за лето 1918 года расстреляно, зарублено и утоплено 47 служителей церкви. Об отношении самого Ленина к религии и священникам говорят многие его записки. Они полны ненависти к православию. В одной из них (25 декабря 1919 года) он пишет: «…Мириться с „Николой“ глупо: надо поставить на ноги все чека, чтобы расстреливать не явившихся на работу из-за „Николы“».
Одновременно в конце 1919 года большевики пытались выяснить, есть ли возможность создания «советской» церкви с «красными» попами. Оказалось, что можно. Но глава ВЧК Дзержинский быстро смекнул, что подобное решение может в какой-то мере увести церковь из-под крыши его ведомства. В декабре 1920 года он пишет своему заместителю Лацису: «Мое мнение: церковь разваливается, этому надо помочь, но никоим образом не возрождать ее в обновленной форме. Поэтому церковную политику развала должна вести ВЧК, а не кто-нибудь другой. Официальные или полуофициальные сношения партии с попами недопустимы».
С согласия Ленина карательная служба взяла под свой контроль все конфессии России, а затем и СССР.
Преступная эпопея с изъятием церковных ценностей хорошо известна. Особо рьяными ее сторонниками являлись Ленин, Троцкий и Дзержинский. 19 марта 1922 года Ленин пишет членам Политбюро:
«Изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть произведено с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционного духовенства удастся нам поэтому расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».
Сохраняется миф, что Ленин лично порицал антисемитизм. Это неправда. В проекте тезисов ЦК РКП(б) «О политике на Украине» (осень 1919 года) он пишет: «Евреев и горожан на Украине взять в ежовые рукавицы, переводя на фронт, не пуская в органы власти (разве в ничтожном %, в особо исключительных случаях под класс[овый] контроль)». Не желая выглядеть уж слишком оголтелым антисемитом, он делает к этому пункту стыдливое примечание: «Выразиться прилично: еврейскую м[елкую] б[уржуазию]».
Неправда, что переворот 1917 года покончил с антисемитизмом. Обратимся к посланию патриарха Тихона к чадам Православной церкви. Это было в 1919 году.
«…Вся Россия — поле сражения! Но это еще не все. Дальше еще ужаснее. Доносятся вести о еврейских погромах, избиении племени, без разбора возраста, вины, пола, убеждений… Православная Русь, да идет мимо тебя этот позор. Да не постигнет тебя это проклятие. Да не обагрится твоя рука в крови, вопиющей к Небу. Не дай врагу Христа, диаволу, увлечь тебя страстию отмщения и посрамить подвиг вместо исповедничества, посрамить цену твоих страданий от руки насильников и гонителей Христа. Помни: погромы — это торжество твоих врагов. Помни: погромы — это бесчестие для тебя, бесчестие для Святой Церкви!..»
Под стать политике внутренней была политика внешняя, ибо любая политика начинается дома. «Мы на горе всем буржуям//Мировой пожар раздуем,//Мировой пожар в крови…» — писал Александр Блок в поэме «Двенадцать». В этих строках точно отражены лозунги власти и настроения толпы. «Мировой пожар в крови…» Новый режим объявил войну всему цивилизованному миру.
В сущности, Россия была вне поля научных и политических интересов Маркса и Энгельса. Она представлялась им неким жандармом Европы, резервом реакции, источником постоянной опасности для Европы, беременной революцией. Больше того, в письмах «вероучителей» проскальзывают сомнения в «полноценности» славян, в их способности добавить что-либо существенное в копилку цивилизации. Так что говорить о том, что международная политика большевиков опиралась, как они утверждали, на указания марксизма, всерьез не приходится. Это выдумка. Большевистские вожди могли ссылаться только на общие рецепты диалектики, которые, как известно, всеядны и способны работать на любую идеологию.
Ленин был последовательным ревизионистом. Марксизм был для него всего лишь ширмой для политической демагогии. Ленину нужна была власть, он не гнушался ничем — вплоть до предательства интересов страны. В русско-японской войне большевики заняли пораженческую позицию. Когда грянула Первая мировая война, они вновь воззвали к поражению России и нещадно клеймили социал-демократов за поддержку в войне собственных правительств. Чем хуже положение в стране, тем ближе революционный взрыв и тем ближе власть.
Многое вобрала в себя история советской внешней политики. Было бы определенным упрощением воспринимать международный курс большевиков как нечто цельное, прямолинейное, у большевизма множество лиц. В одних случаях он определялся идеологическим мифотворчеством, в других — практическими интересами, в третьих — имперскими амбициями.
Во всех ранних внешнеполитических декларациях советского правительства уживаются, соседствуют проповеднический пыл и прагматика, утопии и тайные расчеты. Создается III Коммунистический Интернационал, который превращается в важный инструмент не только внешней политики, но и разведывательной службы.