Да и сам захват власти был связан с изменой Отечеству. Уже в ходе Первой мировой войны Ленин увидел возможности для захвата власти, развернув агитацию за поражение собственного правительства в войне. Он писал, что единственной политикой партии большевиков является «политика использования пролетариатом затруднений своего правительства и своей буржуазии для их низвержения. А этого нельзя достигнуть, к этому нельзя стремиться, не желая поражения своему правительству, не содействуя такому поражению».

Обнаруживается все больше свидетельств, что октябрьская контрреволюция совершена на кайзеровские деньги, полученные в качестве платы за выход из войны с Германией. Берлин тех лет воспринимал большевиков как свое подспорье в военных действиях на восточном фронте. Надо было нейтрализовать Россию, ликвидировать восточный фронт, ибо на Западе после вступления в войну Америки обстановка для немцев становилась катастрофической. Большевики должны были заключить мир с Германией, чтобы восточную группировку немецких войск можно было перебросить на Запад. Задача не была трудной, ибо Ленин был готов на все, лишь бы удержать власть. В этих целях патриотизм объявили буржуазным предрассудком. У пролетариата, утверждали большевики, нет отечества!

Так вершилось предательство России.

«Вожди» октябрьской контрреволюции 1917 года любили ссылаться на опыт французской революции 1789–1793 годов. Они спекулировали на этом опыте, учитывая в том числе и его международный авторитет.

Перестройка конца 80-годов, уже сделав крупные шаги на пути к демократии, продолжала находиться в тисках марксистско-ленинских революционных концепций.

В этих условиях сложилась крайняя необходимость поговорить вслух на достаточно высоком политическом уровне о верховенстве прав человека, последствиях мессианских заблуждений, о том, что любая революция неотвратимо вырождается в нечто отвратительное, если средства начинают господствовать над целью, если насилие, становясь практикой государства, провозглашается добродетелью.

Я искал повод для такого разговора. Возможность открылась в связи с 200-летием Великой французской революции. Московская общественность отметила это событие на торжественном собрании, которое состоялось 11 июля 1989 года в Колонном зале. На него приехал министр культуры Франции.

Я долго работал над докладом, взвешивал каждое слово. Искал ключевое определение, которое бы прозвучало уже в первой фразе. Написал несколько вариантов и остановился на следующем:

Я видел особый смысл начать доклад с фразы, где бы в единстве звучали слова — «свобода мысли» и «культура».

То было время, когда наша страна продолжала стоять на развилке — или возврат в прошлое, или продолжение либеральных реформ. Поэтому я считал исключительно важным обратить внимание на то, что «вожди» октябрьского переворота 1917 года насильственно втиснули в реальную жизнь России наиболее отвратительное из опыта французов, не предложив в то же время ничего созидательного, что демонстрировала французская революция, когда речь шла о правах и свободе человека.

Либеральная интеллигенция восторженно встретила мой доклад, но вскорости, как это принято у нас, забыла начисто. Руководство страны, в частности, Горбачев и мои коллеги по Политбюро промолчали. Большой интерес к докладу, к иной, чем было принято в советской историографии, трактовке этой революции проявил французский президент Франсуа Миттеран. Он попросил свое посольство в Москве перевести доклад на французский язык и направить перевод лично ему.

Позднее, уже после августовского мятежа 1991 года, Миттеран пригласил меня в Париж на конференцию «Племена Европы и европейское единство». Президент произнес по этому поводу прекрасную речь. Я тоже выступал. Присутствовавшие на конференции горячо поддерживали идею Гавела — Миттерана об объединении Европы.

В беседе со мной Миттеран вспомнил о московском докладе и сказал, что разделяет мои подходы к ключевым проблемам революции. Тогда же, в разговоре, возникла идея об образовании «Демократического интернационала». Миттеран сказал, что готов предоставить в Париже помещение для такой организации. Он согласился с тем, что в социал-демократическом движении появились кризисные явления — как в теории, так и в практике. Общедемократическая идея может оказаться более приемлемой для многих партий и движений. Проект, однако, не нашел своего дальнейшего развития. Миттеран заболел, а меня засосала текучка и суета мирская.

Я счел полезным включить сжатые тезисы этого доклада в свои размышления. Объясняю это необходимостью вычленить и сопоставить некоторые события французской революции 1789–1793 годов и октябрьской контрреволюции 1917 года.

Действительно, в практике большевистской группировки много похожестей с практикой лидеров французской революции. Однако по своему глубинному содержанию и историческим последствиям они отличаются кардинальным образом.

Если переворот в октябре 1917 года носил явно разрушительный характер, то французская революция сумела сконцентрировать в своем духовном арсенале важнейшие достижения европейского социального опыта, науки и общественного сознания XVIII века. Она вобрала в себя плоды эпохи Реформации и Просвещения, которые показали неизбежность глубоких интеллектуальных, нравственных и социальных изменений в историческом развитии.