Меж тем огромная тень -- до самого потолка -- заслонила свет. Пугало завопил в полный голос. И вдруг крик оборвался, перешёл в хрип.

– Мразь!
– мелькнуло в голове.

Чьи были эти слова? Уж точно не мои, так как в эту минуту я думал о схроне.

А когда понял, чьи -- вот тут-то пожалел обо всём разом: о сговоре с хулиганом, о жадности и трусости, которые тогда буквально разрывали меня.

Гигантский сгусток мрака, темнее самой ночи, возвышался перед самым моим носом. От него тянуло холодом и тленом, а ещё беспощадной злобой. Каждая клеточка тела заныла в предчувствии смертных мук. И я так ясно представил свою могилу рядом с маминой. Прямо ощутил запах земли, почувствовал ногами осыпавшийся край ямы, в которую скоро лягу. Но не мог даже пошевелиться от ужаса.

– Эй, кто тут?
– раздался голос старш е го воспитателя, который ещё и выполнял обязанности ночного сторожа.
– Срань господня! Что за чертовщина?!

Мрак рассыпался, улёгся угольными тенями на земле, по которой метался слабенький луч фонарика.

– Журавлёв? Ты что тут делаешь?
– крикнул сторож.

Я рукой заслонился от света и бросился бежать. Скорее, скорее прочь! Пусть Пугало, пусть этот воспитатель, но только не я!

Никто -- ни я, ни старшой -- не знали, что за всеми событиями наблюдал придурочный малец из окна второго этажа.

Зато это знал кто-то ещё...

Я был трижды не виноват в смертях Пугало и малохольного пацана, который попытался уверить ментов-атеистов в том, что Вовку погубила ведьма.

Но почему смолчал воспитатель? Не поверил своим глазам? Или ему, не раз видевшему смерть на войне, она не могла предстать иной, как в виде пуль и снарядов?

Я не был виноват и в поджоге интерната. И в аресте и самоубийстве старшого. Разве только в том, что плеснул бензина на его изгвазданную в копоти куртку.

Но ведь он никогда не должен был заговорить...

Каталку затрясло по неровностям пола. Меня везли на ЭСТ.

Странная же здесь процедурная.

Вместо гигиеничного кафеля -- облупленные стены, неоштукатуренный потолок. Господи, да что это за оборудование-то?! Ни аппарата вентиляции лёгких, ни кардиомонитора. А если осложнения с дыханием? Вот псы смердячие... И везде, по всей стране так: фасад - евро, а зад в дерьме.

Меня переложили на допотопный стол, привязали руки-ноги. Э-э, стоп! А где наркоз, инъекции миорелаксанта? Вы что, блядь, хотите пустить ток без обезболивания?! Чтобы я сломал шею во время судорог?

Суки! Грёбаные суки! Электроды-то хоть смочите!

А-а-а!

Четырёхсотвольтовый штырь пронзил меня от головы до пяток. Хищные молнии вцепились в тело и рванули его в разные стороны. С рёвом и чудовищным стуком наехал поезд и измолотил меня в фарш.

– Время смерти -- двенадцать ноль-ноль...

Какой, на хуй, смерти! Я жив!

В процедурке витал синеватый вонючий дымок, будто тряпку сожгли. Белые халаты направились к двери.

Стойте! Я жив!

Жи-и-ив!

Нет, так просто для них это не закончится. За мной ещё два часа должны наблюдать врачи, в том числе и невролог. Уж кто-то из них сможет определить, что я не мёртв.

Во, целая толпа ввалилась... Сейчас я им выдам!

Но в груди нарастала чудовищная боль. Сдавила сердце, перекрыла дыхание.

И всё же я заорал что есть сил:

– Я жив!

Но не услышал своего голоса.

Боль метнулась в рот, стальными крюками впилась в челюсти. Изо рта плеснул кровавый фонтан, по щеке сползло что-то тёмно-лиловое... Блядь, я же язык себе откусил!..