— Это еще что, — отсмеявшись, сказал он, — у меня вот другая история. — Из своего графинчика он разлил по рюмкам коньяк, мы чокнулись, выпили, и он рассказал, что где-то с декабря с ним стало происходить что-то странное. Он стал замечать, что некоторые несущественные вопросы, которые можно было решить по телефону, проходили мимо него, словно кто-то договаривался, распоряжался, что-то решал без его ведома. Но проблема была в том, что, кроме него, этими делами никто не занимался, и другие люди, которые волей-неволей их касались, были уверены, что это именно он с ними разговаривал, давал указания. Случилось даже несколько незначительных инцидентов по разруливанию мелких стрелок, но в целом этот второй делал все правильно. Но самое поразительное, что он смог продать тяж за двести пятьдесят кусков. Это просто невозможно, но и не может быть случайностью, ведь у покупателей, как потом оказалось, просто не было выбора…

Мне стало зябко. Я посмотрел на моего сотрапезника, как на пришельца: неужели он и есть тот самый Дима, которому звонят на мой сотовый? Было в его внешности что-то странное. Он был похож на Нестора Махно, каким его показывают в старых хрониках, но выглядел более упитанным, стрижен почти под ноль. Его глаза, казалось, могут мгновенно сменить панибратское добродушие на жестокость. И вместе с тем в нем чувствовалась определенная харизма, будто в нем сидел яростный бес. С таким человеком можно было разговаривать вполне свободно, он легко поддерживал беседу, но стоило чуть задеть его, чем-то досадить, как он навалится на тебя своей враждебностью, а это его добродушие и приветливая разговорчивость — лишь показатель того, что ты для него пустое место, просто его душа хочет отдохнуть.

Теперь уже я разлил коньяк по рюмкам.

— Слушай, брат, а что такое тяж? — не своим голосом спросил я.

— А, это такой погрузчик китайский, тонн на десять, — улыбаясь, сказал он, — но ниче, в Хабаровске сим-карту поменяю. У меня там девушка. — И, как это бывает в американских фильмах, он достал свой бумажник, раскрыл его, и из пластикового кармашка на меня посмотрела улыбающаяся Вика.

«Я брежу или это правда?» — отстраненно подумал я.

Как ни странно, удивлялся я недолго. Наверное, что-то во мне предвидело такой невозможный расклад. Но мне стало не по себе от мысли, что этот тип мог быть парнем Вики. Это можно было объяснить лишь невероятным недоразумением, диким стечением обстоятельств. Скорее всего, он очень жесток с женщинами. Вот так встреча… вот так так…

Мои мысли и наша трапеза были прерваны сигнальным гудком. Вытерев губы, я попрощался с сотрапезником, тот сказал мне «бывай», и я поторопился занять свое место в автобусе. Остаток пути фильмов не включали, зато пассажиры прослушали несколько альбомов «Чижа и К°». Под эту мелодичную музыку я думал о событиях последней недели, о необычных обстоятельствах, думал о заснеженном поселке, о Хабаровске и родном Комсомольске. Об Ане и Вике. Об унтер-офицере и его жене — мне никак не хотелось называть ее Надей. Мои мысли то вязли в полудреме и музыке, то были очень отчетливыми и ясными. Я думал, что выбор между Аней и Викой не вполне этичное занятие. И думал о том, что выбор этот я должен сделать. И именно сейчас, пока я в пути. Эта суеверная мысль усилила мое смятение. Я с ужасом осознавал, что люблю их сейчас обеих одинаково. Я словно раздваивался в них, и каждая отражала отдельную часть меня, обе такие разные. Аня жила по-своему, и ее жизнь, отношения с людьми, разговоры, одежда, образ мыслей, восприятия происходящего, любовная игра были тончайшими нитями, из которых соткан ее отдельный мир. Он поражал меня своей целостностью и причудливостью одновременно. Я мог посмотреть на какую-то вещь или явление — и заранее знал, как они впишутся в ее мир, что она примет в них и примет ли. Все это, несмотря на совершенно завораживающую женственность, было очень интеллектуальной игрой. Вика по сравнению с ней была воплощением простоты. У нее ничего нет, кроме воспоминаний, нежности, наивности любовных романов и небогатого гардероба. Но это-то в ней и подкупало, в ее мир можно было войти свободно, предварительно не готовясь к этому как к священному акту, без тайного оборонительного оружия. И еще меня пленила ее наивная любовь к своему детству и то, что она ведь, если постараться, так и останется в душе ребенком, если не отнять у нее эту возможность быть наивной, если любить ее. Боже мой, что же с ней произошло, как же она оказалась с этим Димой? Какие пути-дороги их свели? Нужно что-то делать. Кажется, во мне впервые заговорило желание кого-то защищать. Я закрыл глаза, и мне приснился короткий сон — Аня и Вика приглашают меня на белый танец. Вокруг завивается метель, мы в легкой одежде, но нам не холодно, нас кружит снежный вихрь…

Очнулся я с тяжелой головой. Автобус ровно гудел мотором, накручивая километры по белой зимней дороге. Один мужчина будничным, бесцветным голосом рассказывал другому, что он-де знает отличное место, где можно набрать черемши, это место находится на озере Очан, там же водятся очень крупные караси и что озерные караси немного золотистые, а речные немного серебристые. Еще он сказал, что добраться до черемши можно только через сопки, покрытые марью. А другой ему отвечал, что, мол, понятно, что к чему, но, видимо, идти через прошлогоднюю сухую марь, да еще и по рыхлому снегу не так-то просто; а первый собеседник оживился и сказал «да уж!» и еще что в начале прошлого апреля был самый-самый улов на карасей, что мужики идут в валенках по хлябям и тащат сети, и тогда карасей было действительно навалом, еще он рассказал, как ехал мимо села Очан (что на том озере) и взял с собой попутчиков до города, а те отблагодарили его двумя мешками карасей.

От коньяка и короткого сна меня совсем разморило, так что на остановке я не стал выходить из автобуса. До самого стратегического амурского моста я дремал и слушал Чижа. Было уже совсем темно. Когда проехали мост, все оживились и стали вглядываться в россыпь огней родного города.

— Ну, вот и добрались, — с облегчением сказал мужчина, рассказывавший про Очан.

Минут через десять мы были на месте. На остановке нас встретили холод и ровный снегопад. Подняв воротник, я пошел домой. Достав телефон, набрал номер Ани.

— Володя?

— Привет, красавица, с прошедшим тебя. Извини, не мог позвонить, буря такая.

— Ты сам-то жив?

— Жив, раз с тобой говорю. Завалило нас там снегом по самое не хочу. Сегодня только выбрались.

— Отдохнул?

— Да. Хорошо. Старых всех встретил и прочее.

— И прочее?

— И прочее. Ты-то как?

— Хорошо, лежу, телевизор смотрю. Петросяна.

— Без прочего?

— Ну почему же, было. Чем я хуже тебя?

— Ну и хорошо.

— Володя, приезжай, а?

— Честно говоря, я и рассчитывал на приглашение. Что купить?

— Купи вина, оливок, сыра, салатов каких-нибудь, пельменей можешь, фруктов возьми, и не вина, а лучше мартини. — Она уже смеялась от своей бессовестности, она знала, что мне это приятно. — А! Тортик «Прагу», конфет с ромом, э-э-э, баночку креветок, только в томате не бери, ну и сам посмотри, что захочешь.

— Пиццу взять? — смеялся я.

— О! Володенька, какой ты молодец! Пиццу, пиццу в студию!