— Может, ты предпочтешь сегодня переночевать у меня? — предложил Эсайас. — Пожалуй, для тебя пока это самое безопасное место в городе.

— Нет, спасибо, я вернусь в гостиницу, — поблагодарил я. — Мне нужно убедиться, не придет ли еще кто-нибудь навестить меня.

— Отлично, — сказал он. — Но я все-таки поручу Стефану присмотреть за твоей дверью, и еще пара моих ребят будет прогуливаться вокруг «Петуха».

— Спасибо тебе. Мы доставляем вам столько сложностей.

— Никаких сложностей, — сказал он, и я заметил, как он улыбнулся под капюшоном. — Все равно мы по ночам бодрствуем.

Я проснулся незадолго до рассвета. Открыв дверь, я увидел, что Стефан дежурит в коридоре, приглядывая за лестницей. Он кивнул мне и, когда я прошел мимо, удалился в свою комнату спать. На улице уже рассвело, но солнце скрывалось за тучами. Разминаясь на свежем воздухе, я повторил все упражнения, прыжки и кувырки, с которых обычно начинался учебный день в гильдии. Левая нога слегка побаливала, но зато предупредила меня о надвигающейся буре. Как будто я нуждался в подобном предупреждении.

Отец Эсайас бодро встретил меня, когда я зашел в церковь Святого Стефана. На столе стояло блюдо со свежеиспеченным хлебом, и он предложил мне позавтракать вместе с ним. Хороший шут никогда не откажется подкрепить свои силы, была бы еда, поэтому я заставил себя съесть немного.

Послышался условный стук, панель отъехала в сторону, и отец Мельхиор впустил Талию. Она молча опустилась на стул, налила себе вина и залпом выпила его. Потом вновь наполнила кубок.

— За гильдию, — сказала она, подняла кубок и осушила его.

Я ждал.

— Сегодня вечером, — продолжила она. — Симон прячется где-то во дворце. Караул императорской гвардии сменяется на закате. В заговоре участвуют двое охранников, которые будут сторожить заключенных сегодня ночью. Симон притащит для караульных бурдюк с вином. А потом он спустится в подземелье, где находится Исаак.

— А Станислав?

Она стойко выдержала мой взгляд.

— Сегодня он не явится на службу, с ним покончено, — сказала она. — И со мной тоже.

— Спасибо тебе, Талия. Ты все отлично сделала. Если я переживу сегодняшнюю ночь, то помогу тебе вернуться в свиту императрицы.

— Ты не понял, Тео, — сказала она. — Я имела в виду, что со мной тоже покончено, я покидаю гильдию. Я больше ни на что не гожусь. Мне удалось подвести всех вас.

— Брось молоть чепуху. Тебя же едва не убили. Ты ни в чем не виновата.

— Нет, виновата. Я была слишком беспечна, и меня провели, как дурочку. Я виновата в смерти Цинцифицеса.

Она заплакала.

— А ты тоже хорош, бросил меня, даже не простившись! Конечно, прошло уже восемь лет с тех пор, но ты сильно обидел меня.

— Я оставил записку, — возразил я.

— Записку… По-моему, наши отношения заслуживали более теплого прощания. И вот теперь ты наконец явился, женившись на другой клоунессе, а со мной обращаешься, как с обычной проституткой.

— Прости, — сказал я. — За все.

— Почему-то сейчас я не слишком расположена к прощению. Сегодня ночью, Тео, от моих пыток умер человек. Ради гильдии. Очередное бессмысленное сражение. Мы ведь ничего не изменим, Тео. Как ты не понимаешь? Против нас слишком могущественные силы.

— Я не согласен с тобой, — мягко сказал я. — Но если ты хочешь покинуть нас, то уходи. Что мне передать от тебя в гильдию?

— Передай, что я умерла, — сказала она. — Возможно, так оно и случится. Скажи, что я погибла вместе с остальными. Талии больше нет. В любом случае мне надо бежать из Константинополя. Я убила капитана императорской гвардии.

— Держи, — сказал я, протягивая ей кошелек. Она открыла его и взглянула на деньги.

— Здесь слишком много, — сказала она. — Я не могу их взять.

— Мне они не нужны, — сказал я. — Мы здесь хорошо устроились. Они помогут тебе начать новую жизнь. Купишь клочок земли, обзаведешься хозяйством. Ты еще вполне можешь встретить надежного человека. Создать семью.

Она сунула мешочек за пояс и встала.

— В девять лет я сбежала из родного дома, — сказала она. — От отца, который бил меня за непослушание. Два года я слонялась по свету до того, как гильдия подобрала меня и приобщила к шутовскому ремеслу. Возможно, я не смогу больше веселить народ, но уж точно никогда не буду заниматься домашним хозяйством.