Шрифт:
– Ты ведь меня не бросишь, правда? – осторожно спросила она.
– Нет, никогда. Я дал тебе слово, Мюйрин. Пусть даже я и наговорил много глупостей в свое время, я не собираюсь забирать свои слова обратно, – твердо сказал он и почувствовал, будто камень свалился у него с плеч.
Теперь она хотела его. Это было очевидно из ее поцелуев, из того, как она открывалась ему, словно утренняя глория, что ищет солнечного тепла.
Наслаждайся этим, пока оно есть, Локлейн, посоветовал он сам себе. И больше никаких переживаний о будущем. Есть только «здесь» и «сейчас».
Мюйрин покрепче прижалась к нему и молилась только об одном: сделай так, чтобы всего один день он любил ее так, как любит его она. И при чем здесь ее происхождение, разве оно может стать для них непреодолимым препятствием? Ей было все равно, что скажут люди. Ей просто хотелось быть с любимым человеком.
Локлейн советовал ей ехать домой, но она знала: это лишь потому, что он за нее волновался. Конечно, это значит, что он, по крайней мере, беспокоится за нее, разве не так? Этой ночью они хорошенько отдохнут, а утром вместе встретят будущее. r Локлейн сонно закрыл глаза и поклялся, что перестанет сравнивать Мюйрин с Тарой. Мюйрин не сбежит. Она никогда ни от чего не сбегала. Они совсем разные, эти две женщины, напомнил он себе, и начал думать о прекрасной девушке с аметистовыми глазами и волосами цвета воронова крыла, которая свернулась в шелковый кокон тепла и нежности, которой он никогда раньше не ведал.
Глава 21
Голод свирепствовал в Ирландии, и это была лютая зима для Барнакиллы. Несмотря на всю рачительность Мюйрин, поместье было все так же обременено долгами, а введенные ею ограничения в еде означали лишения для каждого. Когда в декабре настали трудные времена, несколько коренных жителей Барнакиллы стали настаивать на том, чтобы выгнать новоприбывших, но Мюйрин наотрез отказалась.
– Пока они здесь, у нас все меньше шансов выжить! – заявил как-то после обеда старый резчик по камню Томас.
– Я не могу выгнать их отсюда, Томас. Они так тяжело работали, чтобы помочь осуществить мои мечты в Барнакилле. Я не могу выгнать их, чтобы они умерли голодной смертью где-нибудь на дороге. И больше не просите меня об этом, ясно?
– Мечтами сыт не будешь! – съязвил он. Она резко отчитала его:
– Я не попросила у вас ни копейки в счет задолженности по ренте. Я могла бы выгнать каждого из вас и найти крестьян, которые будут платить, разве не так? Так что больше не смейте мне жаловаться! Если вам так уж тяжко, почему бы вам не сходить на охоту или на рыбалку?
Старик ушел, и она почувствовала на себе взгляд Локлейна через всю комнату.
– Прости, – вздохнула она, когда Томас ушел. – Не надо было так его ругать. Он ведь лишь осмелился сказать то, что думают многие другие. Но я на этой неделе каждый день ходила на охоту и рыбалку, несмотря на мороз, а все возчики разъезжали повсюду в поисках еды и возвращались ни с чем.
– Ты просто устала; моя девочка, вот и все. Томас толстокожий. Он переживет. Не твоя вина, что на рынках нет торговли. Люди держатся за то, что у них есть. И кораблям уже не пройти, так что нам придется как-то обходиться тем, что есть, пока не вернется «Андромеда».
– Нам, наверное, придется зарезать часть скота. Если мы этого не сделаем, это сделает кто-то другой или попытается его украсть.
– Я знаю. Я поставил сторожей на границе наших земель и у кладовых; они будут дежурить днем и ночью. Люди сейчас на все готовы, лишь бы раздобыть еду.
– Нам скоро станет плохо оттого, что мы едим один суп, но он, по крайней мере, сытный и теплый. Хотя Томас по-своему прав: столько ртов прокормить…
– Ты и каждому нищему, который постучится в дверь, будешь подавать? – спросил Локлейн.
Ее плечи напряглись, и она встала с лавки, чтобы накачать насосом воды.
– Ирландцы всегда славились своим гостеприимством. Я не собираюсь отпускать их с пустыми руками, пока нам, по крайней мере, есть где жить. У них же нет ничего, кроме сумки за плечами и, если повезет, соломы или сеновала, где можно поспать. Завтра я поплыву охотиться на острова, чтобы как-то справиться с этим. Думаю, им будет безразлично, что они едят козу.
– Но ведь есть и другой вариант, и ты об этом знаешь, – сказал он, становясь вместо нее за насос, чтобы она могла наполнить кастрюлю. – Можно отправить некоторых крестьян в работный дом. Их примут по твоей рекомендации, и они, по крайней мере, будут чистые и при деле.
Мюйрин отказалась даже рассматривать это предложение.
– В таких местах полно грязи и заразы. И там разделяют семьи: мужей, жен и детей держат в разных зданиях. Я видела один работный дом в Эннискиллене. И я бы никому не пожелала туда попасть. Мне неудобно просить помощи у своей семьи, но если от этого будет зависеть наше существование, то, боюсь, мне придется все рассказать отцу. И попытаться объяснить ему, почему я так долго скрывала правду.
Он уже представил себе, как надменный старый отец прогоняет ее навсегда.