22.30

О госссподи, только что (!) закончилось Незабываемое, Волшебное собрание Жильцов (Нашего Дома). Обычно их посещает не без удовольствия мой муж, его даже кем-то выбрали, председателем правления? Сразу вспоминаются суровые черно-белые советские фильмы, где все друг друга называют – колхозно-партийная привычка – по имени-отчеству и на «ты». «Здесь ты, Кузьма Григорьич, неправ!..»

Но Муж уехал на Дачу, об этом позже, а я потащилась на Собрание Жильцов. Чтобы меня добить совершенно, понадобилось присутствие каких-то приглашенных со стороны людей, представителей Жилищных Комитетов и всего такого. Слово взяла председатель ТСЖ госпожа Борищева. Это бравая дама лет пятидесяти, со странным пристрастием к парикам, в этот раз на ней было черное «каре» под Уму Турман в «Криминальном чтиве». Но выглядело чуть похуже. Говорила долго, слово «априори» употребила раз пятьдесят пять, мне даже показалось, что она познала его не так давно и хочет как следует насладиться его произношением.

Следующая выступала соседка Надя. Вытаращивая глазки и немного шевеля от усердия носом, она проговорила:

– От перерезанных проводов я в полном шоке, и это не первый случай. Когда я была в полном шоке от 2-й квартиры. Не найду я таких слов, чтоб сказать, что вот как может мужчина собакой натравливать на рабочих, которые пришли в наш дом, чтобы сделать его светлым, чистым и отремонтированным. Сантехники отказываются работать в таких условиях! Из-за этого правая сторона дома скоро будет без канализации! А я себе жизнь без канализации не представляю…

Я себе жизнь без канализации представляла тоже плохо. В день, когда нашей левой стороне дома как раз меняли стояки и не было ни водоснабжения, ни водоотведения, я, страдая именно из-за отсутствия водоотведения, бегала за три квартала (на площадь Революции) в платный туалет и чувствовала себя идиоткой.

Дом наш маленький, всего девять квартир. Но по части поговорить на собраниях любителями оказались все, кроме меня и соседа Витьки сверху.

Я писала смс подругам, а Витька, заметила, немного вздремнул.

00.05

Сегодня я была у Вас, доктор. Раскритиковали мой дневник… Что прячу от себя самой там что-то.

Наверное, я глупая и плохая непонятливая пациентка, раз не могу выполнить это Ваше задание.

Но зато спать-то я понемногу ночью начинаю. Вот дописываю историю за день, это часа два или три ночи, ложусь и засыпаю мгновенно. Это так хорошо и отлично, что, может быть, все равно, прячу я что-то от себя? Или нет.

Сегодня поссорились малой ссорой с Олафом. В «Поднятой целине» меня, помнится, просто завораживала фраза тамошнего колхозного кулака Якова Лукича: «Старое начиналось сызнова» – так вот и у нас каждую весну-лето встает ОГРОМНАЯ СТАРАЯ ПРОБЛЕМА, и называется она – дача. Дача олафовских родителей, и Олаф так ее обожает, как будто сам в муках родил. В чем-то это так и есть, коттедж в три этажа они с отцом выстроили сами, длилась стройка более десяти лет, да и сейчас отделочные работы закончены… не совсем. И вот помимо всего прочего моя обязанность и почетный долг, в понимании Олафа, – это проводить на даче ровно столько времени, как и он сам, то есть ровно миллиард часов в год, почему-то он настаивает именно на этой безумной цифре.

Я была бы абсолютно не против дачи в каком-нибудь старопомещичьем стиле, как в чеховских рассказах, чтобы вальяжно рассиживать в цветастом платье и шляпке за столом, наслаждаться покоем, пить чай пополам с коньяком и чтобы вокруг цветы, кавалеры, экзальтированные подружки и кони, кони…

Но жизнь диктует свои суровые законы, как повторяла нам преподавательница теории машин и механизмов, выдворяя с экзамена очередного попавшегося на списывании, на даче мне предлагается самой находить себе общественно полезное занятие, и никто не ожидает, что это будет созерцание стрекоз и бабочек. Как предпочла бы я.

00.30

Сейчас подумала, что все могло быть немного иначе, если бы во времена В. я тоже писала бы отчеты за день, как сейчас. Реализовалась бы потребность с кем-то обсудить, это дурацкое вечное желание поделиться, которое так мило меня и подвело. «Подвело»: самое умеренное выражение года. Записывала бы что-нибудь этакое:

– А помнишь ли ты, мон ами, что у тебя вскорости день рождения? – спрашивает В., уложивши лохматый затылок на мой живот, почти плоский.

– Как же не помнить, замечательно помню, – отвечаю я, рассматривая яркую ультрамариновую вазу муранского стекла в форме раковины.

Хозяин квартиры недавно наезжал из Италии, пополнил коллекцию, видимо.

Красивая вещица, я вообще очень люблю простое стекло. Хм, не знаю, можно ли муранское называть простым, ладно.

Аккуратно снимаю с себя двумя руками голову В., встаю, внимательно рассматриваю вазу.

– Слууушай, – возбуждается В., приподнимаясь на локте, – а давай я куплю у Пеки этот синий горшок, с которым ты сегодня так замечательно проводишь время, и подарю тебе, а? А то замучился уже…

Я мысленно представляю роскошную бесполезную штучку своей, а что, ощущение мне приятно, пожалуй, да.

– Замучился, говорю, страшно с этими подарками идиотскими, – искренне говорит В., – в прошлом году жене посудомоечную машину подарил, так она разревелась – типа я ее так подло упрекаю в недостаточно чистой посуде…

– Посудомоечных машин, значит, женам дарите? – Я хватаю В. за мягкое ухо. – Любите, значит, жен-то?..

– А как их не любить, таких чудесных? – отбивается В.