Якопо жестом попрощался и направился в район Сан-Поло. Убедившись, что за ним нет слежки, он прошел вдоль канала Сан-Агостин и остановился перед деревянной дверью, украшенной искусной резьбой. Взявшись за дверной молоток — медное кольцо, свешивающееся из пасти льва, — он трижды постучал. Спустя некоторое время ему открыл человек лет сорока, с темно-каштановой бородой, в белой рубашке. В его полуприкрытых, почти невидящих глазах отсутствовал взгляд. Протянув руку к пришедшему и дотронувшись до его лица, он радостно воскликнул:

— Это ты, Якопо? Неужели надо ждать, пока у тебя совсем не будет работы, чтоб ты соизволил навестить бедного слепого поэта, запертого в четырех стенах?

— Для меня ты прежде всего Луиджи Грото, мой самый близкий друг, а потом уже один из самых больших поэтов нашего города. И я хочу извиниться за то, что бываю у тебя не столь часто, как хотелось бы.

— Скажи, дорогой Якопо, чем я обязан удовольствию, которое доставил мне твой приход в столь ранний час?

Луиджи Грото рукой пригласил гостя идти за ним в дом.

Якопо вошел в богато меблированную комнату. Дорогие зеркала работы византийских мастеров отражали свет, льющийся из единственного, выходящего на улицу окна. Множество книг аккуратными стопками лежали на столах и на другой резной мебели. Якопо знал, что, несмотря на слепоту, внезапно поразившую поэта несколько лет назад, Луиджи Грото пожелал сохранить все свои книги. Часто он брал какую-нибудь из них, подолгу держал ее в руках, гладил переплет, потом клал в строго определенное место — только так он мог знать, где какая книга. Усевшись в удобное кресло из красного бархата, Якопо заметил в одном из фолиантов маленькую матерчатую закладку, так и лежащую между одними и теми же страницами, с тех пор как поэт потерял зрение.

— Луиджи, — начал художник, — я сейчас был в квартале печатников и хочу расспросить тебя кое о чем, что меня беспокоит. Ты ведь единственный, с кем я могу говорить совершенно свободно.

— Хорошо, но прежде чем я стану тебя слушать, сжалься над бедным поэтом и попытайся словами описать мне последние свои произведения. До меня дошло, что ты приступил к циклу о Страстях Христовых и сейчас пишешь Восхождение на Голгофу.

— Все верно, должен признать, что, хотя глаза твои и не видят, ты, как всегда, прекрасно осведомлен обо всем, что происходит в Венеции. Представь себе мое полотно: его разделяют две диагонали — это дороги, по которым шли Христос и два разбойника. Перспективу я решил обозначить осью трех больших крестов, равновесно лежащих на спинах осужденных. Крутой склон, по которому они с трудом взбираются, на переднем плане погружен в полумрак, который постепенно рассеивается к вершине. Сегодня я попытаюсь подобрать колорит для тяжелого неба, которое будет нависать над этой процессией. Еще я хочу поместить в сцену старика, полного сострадания, он поддерживает рукой Крест Христа, чтобы облегчить ему ношу.

— Дорогой Якопо, твои слова заменяют мне зрение. Когда ты рассказываешь, я все будто вижу воочию. А теперь постарайся вспомнить творения самых знаменитых твоих собратьев и хоть два слова скажи о Венеции.

— Охотно. Если ты проплывешь вниз по Большому каналу, то увидишь, что созданные Тицианом фрески на фасаде Немецкого подворья по-прежнему прекрасны. Время, похоже, не властно над ними, и бьюсь об заклад: пройдет много веков, прежде чем они полностью исчезнут. Веронезе недавно закончил «Триумф Мардохея», что украшает потолок церкви Сан-Себастьяно. Если бы ты мог видеть это произведение, ты бы изумился двум бешено скачущим коням, которые, кажется, вот-вот сметут стоящих внизу зрителей.

— Спасибо тебе, Якопо, ты рассказал мне о чудесных творениях, которые обогатили милый моему сердцу город. Раз уж ты здесь и мы говорим о живописи, я хочу воспользоваться случаем и заказать тебе мой портрет. Это произведение, когда ты его закончишь, продлит мне жизнь, в этом я не сомневаюсь.

— Я с удовольствием напишу такую картину, но объясни, каким это образом сделанный мной портрет может продлить тебе жизнь?

— Очень просто, дорогой друг, мы ведь с тобой знаем, что жизнь человека держится буквально на ниточке, и когда парки, богини судьбы, вознамерятся ее перерезать, они, проникнув в мой дом, не смогут отличить, где я, а где мое изображение, потому что портрет, который ты напишешь, будет поразительно схож с оригиналом. Парки так и замрут в нерешительности, с ножницами в руках.

Обычно сдержанный и владеющий собой, Якопо разразился громким смехом.

— Писать картину, — ответил он, — чтобы обмануть смерть или богинь судьбы, — этот вызов я не могу не принять! Как бы то ни было, я узнаю в этих словах великого поэта Луиджи Грото и торжественно обещаю тебе, что очень скоро приду писать твой портрет, раз он в самом деле может продлить тебе жизнь.

Потом, вернув себе прежнюю серьезность, Якопо уже спокойно сказал:

— Однако сейчас я хотел бы поговорить с тобой не о живописи, а об истории, точнее, о Четвертом крестовом походе. И на тот случай, если твоих познаний — а я знаю, что они огромны, — все-таки будет недостаточно, у меня с собой книга, которая наверняка даст ответы на все наши вопросы.

С этими словами Якопо положил на стол объемистую книгу и хлопнул по ней ладонью; в воздух взметнулось облачко пыли.