Гарик вздрогнул от неожиданности, потом неторопливо, отупело изучил листовку. Не лучшие дни переживал мой братец: он всегда был умнее меня, а теперь, кажется, одной бутылкой и успокаивался. После третьей он, конечно, жаловался на жизнь, но благодушно так, будто рассказывал давний страшный сон. А тут снова - глаза остекленели, Я положил объявление на стол.

– Помнишь её?

– Да помню, конечно. Если бы и не помнил, это по всему городу висит. Уже давно. А ты решил в "скандалы, интриги, расследования" податься?

– После того, как у меня в прошлый мой приезд тут паспорт украли, почему бы и нет. В любом случае, как я уже сказал, это чистое развлечение, шансов сделать из этого годный материал ноль. Похожу, поспрашиваю, ноги разомну. Так что, ты сам об этом деле что-нибудь знаешь?

На следующее утро я вышел на охоту. В кармане куртки, сложенное вчетверо, лежало вчерашнее объявление - размноженный на старом принтере рукописный листок со вкленной фотографией. Впрочем, забудь я его дома, это не было бы проблемой - подобные же листки наводняли город, смотрели с каждой доски объявлений, с каждого столба. Света Белкина, кажется, решила нарушить здешнюю традицию и со школы изменилась существенно: бледное лицо одноклассницы на фотографии осунулось и выцвело, на брови появился блестящий пирсинг, а на место чёрного каре пришли завязанные в пучок дреды. Объявление о пропаже было написано корявым старческим почерком: ушла и не вернулась, дата двухнедельной давности, без видимой причины, совершенно здорова, вознаграждение, просьба звонить... Я сразу позвонил. Трубку взяла старая женщина с тонким, каким-то плаксивым голосом.

– А-а, Митя! Заходите, да, непременно... Вопросы будете задавать? Давайте, давайте, привыкла уже...

Иногда, чтобы заслужить доверие, достаточно просто учиться в нужном 11 "б" классе Вяземской общеобразовательной. Виктория Павловна встречала меня чаем, печеньем в вазочке и сбивчивым рассказом о заботах последних дней. В своём горе она, кажется, уже освоилась - как родственники накануне похорон, когда, кроме хлопот, внутри ничего не остаётся. Едва я открыл рот, как она чётко, словно по бумажке, сама ответила почти на все мыслимые вопросы. Да, весёлая была девочка, нормальная, ничего особенного. В последнюю неделю-две перед пропажей и того веселее. В супермаркете работала, да, на кассе, единственный в городе супермаркет открылся, и она там. Был кавалер, да и не один, наверное, не пересчитаешь у вас нынче, да дети такие пошли. Домой их не водила - и то спасибо. А как пропала - в милицию, и объявления расклеить, на всякий случай, сама писала, сама ходила, клеила...

Когда я наконец отвязался от бедной женщины, стоял уже белый день. В Вяземском и в октябре месяце было приятно просто пройтись на свежем воздухе: весь усаженный деревьями центр города утопал в золотом и алом. На главной улице компанию мне составили старики и отчего-то многочисленные здесь мамы с колясками. Правду Гарик говорил о "нормальном свете". Казалось, сюда, кроме айфонов, в последние десятилетия не попадало вообще никакой технологии, не говоря уже о каких-то там революционных открытиях в биологии, или физике, или какая разница ещё в чём. И, что самое интересное, я только что сам приехал - а вся эта наука и мне уже начала казаться чем-то далёким и неважным. Вот уж магия места.

Ира Зайцева, лучшая подруга Светы, жила в кирпичной пятиэтажке вниз по склону. Слегка заторможенная, с крупными чертами лица девочка, которую по не понятной мне до сих пор причине выбирали королевой всех без исключения школьных балов. Десяток лет спустя я ожидал увидеть её какой угодно - только не поправившейся на столько десятков килограммов. Лицо, ноги, живот будто надули насосом для шариков и узлом завязали дырочку. Ничуть не удивляясь нежданному визиту, толстая Ира открыла мне дверь, молча развернулась и прогрохотала на кухню. Не успел я подумать, что в этой квартире - довольно ухоженной по сравнению с предыдущими - я окончательно лопну от чая, как из-за кухонной двери щёлкнул ключ пивной банки.

– Ну да, дружили мы с ней. Да кто её знает, куда делась, побесится - вернётся. Это ж Светка. Курить будешь?

Макияж на лице королевы красоты был фантазией на тему готики и американских индейцев. Всё глубже погружаясь в клубы дыма, она короткими фразами рассказала всю жизнь Светки Белкиной, в которую была не вхожа её мать. Удивительно, но и в этом захолустье были свои неформалы, своя ночная активность, по мере взросления переходящая в обычную бытовуху. Я после школы счастливо сбежал на столичный журфак - а у тех, кто остался, подростковые развлечения типа "пива за спортзалом" никуда не делись, просто эволюционировали. Более крепкое стали пить, более весёлое курить, несколько реже менять партнёров, кто-то завёл семью и "отвалился", - вот и всё. Последнего светкиного звали Джас; я его не знал, но, видимо, в ближайшие два дня встретиться нам было заказано. Правда, с ним она тоже рассталась, за добрый месяц до того, как пропала. "Посрались, как обычно, из-за ничего, но сколько уже можно". Нет, полиция к ней не приходила. А зачем - понятно же, свалила оторва из города, и ищи её теперь. Мамаша перепугалась, так то мамаша... Говорила королева так, как будто у неё в органах были по крайней мере знакомые.

– Она... жалко, если она... того, - расчувствовалась под конец Ира.
– Она не такая, как это... говно, вся эта пьянь подзаборная. Я тоже девка как девка, а она... что-то в ней было. Что-то искала, но сама не знала, где. Йоги там всякие, тайчи - бралась и бросала через месяц, всё как будто не то. "Надо что-то значить. Чтобы кому-то в этом сраном мире было до тебя дело." Вот что она мне говорила, а потом... Лишь бы она и вправду сейчас была где-нибудь в Нерезиновой, поступила бы в свой арт-колледж, как собиралась...

Истекая смешанной со слезами косметикой, Ира проводила меня до двери. Кажется, она даже не поинтересовалась, зачем мне было всё это знать. Я спускался по провонявшей котами лестнице и думал, как всё могло случиться. Уставшая от однообразного, грязного быта, от мерзкой работы, от бессмысленности происходящего, ушла куда-нибудь за линию города с бритвой или с таблетками, как сейчас любят... Я живо представил эту картину и тут же отругал себя за сентиментальность. Конечно, могло быть и так. Но только лишь того, что я знал, для подобных красочных описаний было мало.