Два голоса – мужской и женский, послышались за занавеской. Шаги приближались и вдруг замерли.

– Мы договаривались, что сегодня последнее выступление, – сказал женский голос, показавшийся Гансу очень знакомым.

– Прошу вас, ещё одна неделя… И все, – сказал мужской голос.

– Вы понимаете… – сказал слегка хриплый женский голос, – мне тяжело. Мне очень тяжело. Я теряю голос, я не могу больше петь…

– Последняя неделя. После я вас отпущу и больше никогда не потревожу, – послышался мужской голос.

– Хорошо, я согласна, – ответил женский.

Далее до слуха Ганса донеслись стремительные шаги по направлению к холлу и щелчок открываемой двери.

Юноша узнал эти голоса. Женский принадлежал Тересе Айхенвальд, а мужской – директору театра. Подождав, пока шаги в отдалении затихнут, юноша вновь отодвинул занавеску и выглянул в коридор. Драпировка на одной из дверей слегка качалась. Через несколько секунд юноша услышал прерывистый кашель, а затем тот же женский голос начал распевку.

Постояв ещё несколько минут, внимательно прислушиваясь к доносившемуся из-за двери голосу, Ганс развернулся и знакомым способом выбрался из театра.

Походив ещё некоторое время по саду, Ганс Люсьен, следуя за собиравшимися людьми, прошел в холл и оттуда в зал. Устроившись на своем месте, молодой скрипач с любопытством рассматривал изменившееся убранство зала. Занявшись изучением и сравнением мелких деталей, которые удавалось припомнить, с тем, что театр представлял собой сейчас, Ганс пропустил мимо внимания три звонка и очнулся только, когда со сцены до его слуха донесся звучный голос директора.

Привычно объявив название сегодняшнего представления и автора, а затем пожелав приятного времяпрепровождения, мужчина удалился. Раздались аплодисменты. Ганс усердно хлопал, предавшись новому для него чувству восторженного ожидания.

Раздвинулся занавес, на сцене показались первые действующие лица. Ганс особенно не вдавался в содержание представляемой оперетты, а был погружен в свои собственные мысли и воспоминания.

Вдруг на сцене появилась она.

Ганс сразу же узнал её, с удовольствием отметив, что за годы его отъезда девушка заметно похорошела. Её тонкий стан был перевязан широкой атласной лентой. Богатое бархатное платье укладывалось на её фигуре какими-то особыми складками. Золотистые кудри были собраны в причудливую прическу, а глаза по-прежнему сверкали молодым, счастливым блеском. Но, приглядевшись, юноша заметил нечто другое.

Лицо девушки было поразительно бледно, а тело исхудало до того, что на обнаженных плечах видны были выступавшие кости. В глазах, помимо деланного молодого задора, виднелся отпечаток глубокой печали.

Ганс на минутку задумался. До этого момента на душе его было так радостно, что способность размышлять и приходить к выводам, основываясь на прошедшем, казалась бы для него неестественной. Но сейчас, взглянув на неё…

Юноша подумал о том, приятно ли ей сейчас было бы увидеть его. Несмотря на счастливые, как казалось Гансу, моменты, он был тем ужасным человеком, который предстал перед девушкой убийцей. Вероятно, это воспоминание отпечаталось в ней так же ясно, как и в нем самом. Но решение пришло быстро.

Дождавшись антракта, Ганс поднялся со своего места и направился в цветочную лавку. Быстрым шагом, почти бегом, юноша добрался до цветочного магазинчика, открыл дверь и, прислушавшись к знакомому звуку колокольчика, обернулся к прилавку.

– Вы что-то хотели? – раздался знакомый голос.

Ганс достал бумажку и начал было что-то писать, как вдруг старушка, узнавшая его, внезапно охнула и сложила руки ладонями вместе на груди.

– Давно вас не было, молодой человек, – сказала старушка.

На это Ганс только улыбнулся.

– Одну белую розу? – поинтересовалась старушка.

Но Ганс уже протянул ей бумагу с надписью «Одиннадцать белых роз».

Старушка улыбнулась в ответ и отправилась собирать букет. Ожидая её, Ганс нервно постукивал пальцами по стеклянному прилавку. Наконец, букет был готов и перевязан атласной лентой. Передав старушке сумму чуть большую, чем требовалась, Ганс поклонился и собирался было уйти.

– Мне, батюшка-благодетель, лишнего не надо, – проговорила старушка, протягивая Гансу на сморщенной ладони лишние деньги.

«Прошу вас, примите эти деньги. Этим вы бы доставили мне невероятное удовольствие», – написал Ганс и осторожно сжал пальцы старушкиной руки.

– Будьте счастливы, господин! – прошептала старушка, и блестящая слеза скатилась из уголка её прищуренного глаза вниз, следуя по проложенным морщинками бороздкам.

Ганс поклонился ещё несколько раз и бегом направился обратно в театр. Вторая часть оперетты ещё не была завершена, поэтому, не теряя драгоценных секунд, Ганс обошел здание и, пробравшись сквозь акацию, оказался у знакомой двери.