"Вы - Оксана Петровна Бут?" - спросил "таракан", явно стараясь придать своему голосу не свойственную ему мягкость.

Оксана утвердительно кивнула головой.

" А меня можете называть Генрихом Михайловичем. Я работаю в Университете в Первом отделе. Знаете, что такое Первый отдел?"

В этот раз Оксана отрицательно покачала головой, губами изобразив недоумение.

"Не знаете!?" - удивлённо воскликнул Генрих Михайлович. При этом на его лице появилась, к удивлению Оксаны, застенчивая улыбка. Неприятное ощущение, возникшее у Оксаны к этому человеку, стало её покидать.

"Первый отдел отвечает за политическую безопасность. Первый отдел защищает Университет от врагов Советской власти", - сказал Генрих Михайлович и голос его показался Оксане уже не таким неприятным как сначала.

186 "А чем же тогда занимается Комитет государственной безопасности?" - спросила Оксана и своим вопросом явно обрадовала человека.

"Замечательно, наконец-то, заговорила, а то я уж испугался, что Вы мне так и будете только кивать", - весело сказал он, а Оксана в ответ улыбнулась. Ей льстило, что такой важный человек обращается к ней на "Вы".

"А мы и есть КГБ. На многих советских предприятиях, в учебных заведениях, в научно-исследовательских институтах имеются Первые отделы. Они все входят в структуру органов государственной безопасности, - пояснил Генрих Михайлович и продолжил.
– Вы советский человек, комсомолка; не хотели бы Вы помогать нам, помогать Советской родине защищаться от врагов?"

"Пролетариату", - добавила вдруг неожиданно для себя и для собеседника Оксана.

"Что "пролетариату"? Вы это о чём?" - не понял её Григорий Михайлович.

"Помогать рабочему пролетариату. Ведь у нас государство, прежде всего, пролетарское", - пояснила студентка философского факультета и комсомолка.

"Ах да, конечно. И пролетариату - тоже", - обрадовался начавшемуся диалогу сотрудник КГБ.

Оксана окончательно оправилась от шока первого впечатления от этого человека и разговор её заинтересовал.

"А что я должна делать?" - уже совсем свободно спросила она.

"Слушать, смотреть, запоминать и если вдруг что-то враждебное Советской власти услышите - сообщать нам".

187 Оксана задумалась. Человек не стал мешать ей, видя, что девушка размышляет, встал со стула и вновь подошёл к окну.

"А можно мне подумать?" - спросила она через некоторое время.

Григорий Михайлович как будто ждал такого вопроса и тут же ответил согласием.

"Думайте, думайте, конечно. А как надумаете - вот Вам мой телефон", - он подошёл к столу декана, взял карандаш из длинного стакана похожего на вазу для цветов, затем взял маленький листок для заметок из стопки таких же листков, лежащих на столе и, написав на нём номер, подал листок Оксане.

"О нашем разговоре, пожалуйста, никому не рассказывайте", - искренняя просительная интонация просьбы понравилась девушке.

Когда Оксана вышла из кабинета декана, то поймала себя на мысли что больше не испытывает неприятных чувств к человеку, который остался в кабинете.

Дома, вечером, за ужином она всё рассказала родителям. Те, пока дочь им рассказывала, часто переглядывались друг с другом, а когда рассказ закончился, отец сказал:

"Соглашайся, но ничего не подписывай. И потяни время. Пусть он сам на тебя выйдет. Первой ему не звони".

Рекомендации отца Оксана исполнила. Но Григорий Михайлович, когда они неожиданно встретились в троллейбусе, и Оксана дала согласие, никаких расписок не попросил, а просто сказал:

"Спасибо за доверие, Оксана Петровна и жду Ваших сообщений".

Прошёл уже почти год, но гебист о себе ничем не напоминал, а Оксане, тем более, нечего было ему сообщать.

Прочитав книгу деда, Оксана вспомнила своего вербовщика и мысленно задала ему вопрос:

188 "Ну, а теперь что вы защищаете? И кто теперь у вас друг, а кто враг?"

Вопросы остались без ответа, но ответить на них было жизненно необходимо, и Оксана это отчётливо понимала.

Как она и предполагала: чтение дедовой книги она закончила одновременно с братом. Следовало обсудить прочитанное в своём кругу. Обсуждение было назначено на ближайший воскресный день.

Все четверо собрались у деда. Он плохо себя чувствовал и потому лежал на кровати. За последнее время он явно сдал - в постели лежал абсолютно седой, высохший, со впалыми, но ясными и умными глазами старик. Он понимал, что заканчивает свой земной путь, но бодрился: как только здоровье позволяло - совершал длительные прогулки, стараясь так ходить, чтобы пот прошибал. Как-то давно, читая какого-то философа (он уже и не помнил какого), Чарнота наткнулся на выражение, врезавшееся ему в память: один философ говорит другому, указывая на гроб с телом покойника: "Как хорошо умер тот старик. Я только вчера видел его играющим в мяч". И вот Чарнота, вспоминая эти слова, решил, что умрёт также.